Страница 6 из 43
Глава 2
Наверное, если бы он начал с оправданий, мне было бы проще.
Если бы сказал «прости», если бы опустил глаза, если бы выглядел виноватым, растерянным, хоть как-то сбитым с собственной оси, я, возможно, кричала бы. Или плакала. Или швырнула бы в него тот самый стакан с водой, который так и стоял нетронутым на столе.
Но Ренат стоял спокойно.
Не ледяно — нет. Он умел выглядеть не ледяным, а собранным. Это было хуже. Эта его способность в любом кошмаре держать лицо когда-то казалась мне силой. Сейчас она отдавала расчетом.
Он снял перчатки. Медленно. Положил ключи на консоль у входа. Прошел на кухню и остановился в нескольких шагах от меня.
— Девочки спят? — спросил он.
И в этот момент мне впервые по-настоящему захотелось ударить его.
Не за измену даже. Не за сына. А за то, как он произнес это обычным голосом, словно между нами по-прежнему существовал прежний порядок вещей. Словно можно сначала узнать, не спят ли дети, а потом уже перейти к обсуждению любовницы, которая родила тебе наследника на обочине.
— Спят, — ответила я.
Мой голос был низким и очень ровным. Я слышала эту ровность и не узнавала себя.
Ренат кивнул. Снял пальто. Повесил на спинку стула, будто зашел поздно домой после обычного рабочего дня. Я смотрела на его руки и не могла перестать думать, что сегодня этими руками он, возможно, держал телефон, ждал новостей от другой женщины, от той, чей номер был сохранен в его памяти так же легко, как мой.
— Лада...
— Не надо.
Он замолчал.
Я видела, как дернулась мышца на его щеке. Он не любил, когда его перебивали. Почти никогда не показывал этого сразу, но я слишком хорошо знала все его микродвижения, чтобы не заметить.
— Не надо начинать с моего имени, — сказала я. — Не сейчас. Сначала скажи мне, сколько времени ты с ней спишь.
Я ожидала чего угодно. Увиливания. Лжи. Ярости. Но он снова выбрал то, что ненавидела я сильнее всего, — дозированную правду.
— Это не тот разговор, который нужно вести ночью на кухне.
Я смотрела на него и чувствовала, как во мне медленно поднимается что-то тяжелое, черное, вязкое. Даже не истерика. Что-то хуже. Слишком холодное для истерики.
— Нет, Ренат. Именно тот. Именно ночью. Именно на кухне. После того как я принимала роды у твоей бабы на обочине. По-моему, момент идеально подходящий.
Его взгляд едва заметно потемнел. Слово «баба» ему не понравилось. Разумеется. В вопросах формы он всегда был щепетилен. Даже когда содержание смердело.
— Она не «моя баба», — сказал он.
Я расхохоталась.
Смех вырвался так резко, что у меня самой заболело горло.
— Нет? А кто она тогда? Суррогат? Случайность? Благотворительный проект? Или, может быть, просто инкубатор под мальчика?
— Лада.
— Не смей меня сейчас успокаивать.
— Я и не успокаиваю.
— Тогда отвечай!
Это прозвучало шепотом, но на таком надрыве, что он, кажется, все-таки почувствовал: еще немного — и я сорвусь окончательно.
Он провел ладонью по лицу, как человек, который взвешивает, какую часть информации можно выдать первой.
— Я не хотел, чтобы ты узнала так.
— Какая жалость.
— Послушай.
— Нет. Это ты послушай. — Я шагнула к нему. — Сколько. Это. Длится.
Он смотрел на меня слишком долго.
Ответ пришел прежде, чем слово было произнесено. По молчанию. По паузе. По тому, как он чуть отвел взгляд — не виновато, а словно выбирая формулировку, которая причинит меньше ущерба.
Значит, не разово. Не случайно. Не давно.
— Почти год, — сказал он наконец.
Мир не рухнул.
Это было самое страшное.
Он не разлетелся на куски, не почернел, не завыл. Просто остался стоять как стоял: кухня, свет, мандарины, рисунок на холодильнике, муж напротив. И только у меня внутри что-то окончательно отслоилось от всего этого, как старая штукатурка от стены.
— Год, — повторила я.
Ренат молчал.
— Почти год.
— Да.
— И она родила тебе сына.
Он медленно выдохнул.
— Да.
Это «да» было ножом.
Никакой защиты. Никакого «но». Никакого «я не уверен». Просто подтверждение. Чистое. Голое. Мужское. Будто он расписывался под собственным правом на все это.
Я отвернулась, потому что если бы продолжала смотреть ему в лицо, то, наверное, действительно ударила бы.
На кухне пахло мандариновой кожурой и кофе, который пила утром. Обычный домашний запах. Мне стало дурно.
— Ты хотел сына настолько сильно? — спросила я, не глядя на него. — Настолько, что пошел делать его в другом месте?
— Не переворачивай.
— Не переворачивать? — Я резко обернулась. — А как это выглядит в твоей версии? Как мужская тоска? Как кризис среднего возраста? Как поиск себя? Объясни мне. Я очень хочу услышать.
Он стиснул челюсть.
— Я не шел «делать сына в другом месте». Все было не так примитивно.
— Конечно. У тебя вообще все сложно и высокоорганизованно. Даже измена.
Я видела, что его начинает раздражать мой тон. Это раздражение было опасным. Но что-то во мне уже не умело останавливаться.
— Ты собирался мне сказать?
— Да.
— Когда? На крестинах? Или когда бы мальчик пошел в первый класс?
— Я бы решил этот вопрос.
Я уставилась на него.
— Решил?
— Да.
— Как именно, Ренат?
Он сделал паузу. И вот тут впервые в эту ночь я увидела за его собранностью не вину, а то самое — привычку распоряжаться реальностью.
— Семья осталась бы семьей, — сказал он спокойно. — Девочки ничего бы не узнали в таком виде. Тебе не пришлось бы через это проходить.
У меня на секунду пропал голос.
— Ты сейчас серьезно?
— Более чем.
— То есть ты уже все продумал? Меня, детей, любовницу, сына, степень информированности, форму подачи? Все разложил по полкам?
— Я умею думать наперед, в отличие от многих.
— Боже мой...
Я прижала пальцы ко лбу.
Все это было намного хуже, чем просто измена. Хуже случайной связи, за которую мужчина падает в ноги и клянется, что не понимает, как оказался в чужой постели.
Мой муж не оступился.
Он строил параллельную конструкцию. Методично. Холодно. С запасными выходами, схемами, вариантами потерь.
— Ты чудовище, — сказала я почти шепотом.
Его лицо стало жестким.
— Не начинай.