Страница 4 из 43
Глава 1
Я не помню, как доехала до дома.
Потом, много позже, я пыталась восстановить этот путь по кускам, по вспышкам, как разбитое стекло собирают по острым осколкам. Черная дорога. Мигающая панель приборов. Чужой, бесконечно живой крик младенца, будто застрявший у меня в ушах. Голос диспетчера скорой. Белый свет реанимобиля. Чьи-то быстрые руки. Носилки. Лицо Сони — уже серое от изнеможения, мокрое, молодое, невозможное. И мой телефон, все еще горячий от того звонка.
Я только что приняла роды у любовницы мужа.
Эта фраза стояла у меня в голове так четко, будто ее выжгли раскаленным железом. Без многоточий. Без права не верить.
Дом встретил меня темнотой и тихим желтым светом в холле. Было уже далеко за полночь. Охранник у ворот, как всегда, кивнул. Двор был залит ровным, дорогим, бездушным светом ландшафтных ламп. Мокрая плитка блестела. Черные окна отражали мои фары. Все выглядело так, как выглядело всегда: стабильно, дорого, надежно.
Как декорация, внутри которой только что умерла моя жизнь.
Я заглушила мотор и еще несколько секунд сидела в машине, вцепившись пальцами в руль. Руки пахли чужими родами — железом, кожей, страхом. Я мыла их в больничном санузле до красноты, до жжения, но запах, казалось, въелся под кожу. В подушечки пальцев. В линии на ладонях. В память.
Мне казалось, если я сейчас посмотрю на себя в зеркало, то увижу на лице что-то неотмываемое. Не кровь. Правду.
Я вышла из машины на ватных ногах и едва не оступилась на ступеньке крыльца. Воздух уже стал ночным — холодным, хрупким, чистым. В нем не было ни трассы, ни бензина, ни крика. Только сырость, камень, и поздние октябрьские листья, прибитые к земле.
В доме было тихо.
Настолько тихо, что я слышала собственное дыхание.
Я медленно сняла пальто, повесила его в гардеробной и вдруг замерла, увидев на рукаве темное пятно. Уже подсохшее. Не мое.
Меня чуть не вывернуло.
Я сорвала пальто с вешалки, скомкала, запихнула в самый дальний угол корзины для химчистки и прижалась обеими руками к столешнице. Мрамор под ладонями был ледяным. Я стояла, опустив голову, и смотрела, как мелко дрожат мои пальцы.
— Мам?
Голос раздался так близко, что я вздрогнула всем телом.
На лестнице, прижимая к груди плюшевого зайца, стояла Полина. Младшая. В розовой пижаме, босая, со сна растрепанная, с теплым следом подушки на щеке.
— Ты чего не спишь? — спросила я и сама не узнала своего голоса.
Он был слишком мягким. Слишком осторожным. Как будто я разговаривала не с ребенком, а с миной.
Полина спустилась еще на одну ступеньку.
— Я проснулась. Тебя не было.
Я подошла к ней быстро, слишком быстро, словно боялась, что если не дотронусь сейчас, то мир снова расползется под ногами.
— Я здесь, малыш.
Она обняла меня за шею сонными горячими руками. И я зажмурилась.
Вот он, мой настоящий мир. Не роскошный дом. Не фамилия Медведева. Не счета, не машины, не фамильные ужины, где все улыбаются нужными улыбками. А эти тонкие детские запястья. Запах шампуня. Теплая щека у моего виска.
Три девочки.
Три жизни.
Три дочери, которых я рожала не в роскоши, а в боли, в страхе, в любви, в надежде, что рядом со мной — мужчина, для которого мы семья.
Мне вдруг стало так страшно, что я едва удержалась на ногах.
— Ты плачешь? — тихо спросила Полина.
Только тогда я поняла, что щеки мокрые.
— Нет, — соврала я шепотом. — Нет, просто устала.
Она отстранилась и очень внимательно посмотрела на меня. Дети иногда смотрят так, будто видят больше, чем взрослые способны выдержать.
— Папа дома?
Я замерла.
— Нет, — ответила я. — Еще нет.
Полина кивнула, будто это было обычным делом, и внезапно, совершенно спокойно, сказала:
— Он опять на работе, да?
Я сглотнула.
— Да.
Она прижалась ко мне снова, и я подняла ее на руки. Уже тяжеловато. Моя маленькая девочка росла. Я понесла ее наверх, в детскую, чувствуя, как в груди разрастается глухая, вязкая боль. Потому что дети всегда все замечают. Не факты — трещины. Не слова — холод.
Уложив Полину обратно, я постояла над ней чуть дольше, чем нужно. Она уже засыпала, но пальцы по-прежнему сжимали ухо плюшевого зайца.
Я накрыла ее одеялом, поправила волосы со лба и пошла в комнаты старших.
Алиса спала, раскинув руки, как маленькая королева своей кровати. Варя — наоборот, свернувшись клубком под одеялом и уткнувшись носом в подушку. У каждой из них были ресницы Рената. Его темный изгиб бровей. Его линия скул. Его упрямство. Его кровь.
Его дочери.
Не сын.
Меня пронзила страшная, почти кощунственная мысль: ему было мало.
Мало меня.
Мало их.
Мало нашей семьи.
Он пошел и сделал себе сына на стороне, как будто дозаказывал к собранному комплекту недостающую деталь.
Меня качнуло.
Я вышла из детской, тихо прикрыв дверь, и, держась за перила, спустилась вниз. На кухне включила только подсветку над рабочей поверхностью. Свет лег узкой полосой на мрамор, чайник, вазу с фруктами, детские рисунки на холодильнике. Алиса недавно нарисовала нас пятерых. Папа там был самым высоким, с широченными плечами и коричневой головой, похожей на орех. Я — в красном платье. Девочки — в разных цветах. Над нами солнце и надпись кривыми буквами: МОЯ СЕМЯ.
Я смотрела на этот рисунок так долго, что буквы начали плыть.
Семья.
У Рената, выходит, она была не одна.
Я достала стакан, налила воды и не смогла сделать ни глотка. В горле будто застрял шершавый ком.
Телефон лежал на столешнице экраном вниз. Я боялась перевернуть его, как боятся дотронуться до раны, чтобы не хлынула кровь. Но он молчал. Ни сообщений. Ни звонков. Ни от Рената. Ни от неизвестных номеров. Ни от самой Сони.
Ничего.
Словно после того, как я произнесла вслух невозможное — «я только что приняла роды у твоей любовницы» — мир взял паузу и теперь наблюдал, сколько я продержусь в этой тишине.
Я не выдержала первой.
Подняла телефон.
Один пропущенный от незнакомого номера. Должно быть, больница или врач. Несколько сообщений из чатов. И короткое, сухое от Рената, отправленное двадцать минут назад:
Нам надо поговорить.
Я уставилась на экран.
Не «где ты».
Не «ты дома?».
Не «Лада».
Не «прости».
Нам надо поговорить.