Страница 3 из 43
Я опустилась перед ней на колени прямо на гравий у открытой двери, не чувствуя ни холода, ни грязи, ни того, как колет мелкими камнями сквозь колготки. Только смотрела вниз — туда, где натянутая, блестящая от влаги кожа уже раздвигалась под темным, влажным бугорком.
Голова.
У меня перехватило дыхание.
— Соня… Соня, малыш уже идет. Слышишь? Я вижу головку.
Она захлебнулась воздухом, зажмурилась, замотала головой.
— Я не могу… я не могу… пожалуйста…
— Можешь. Еще как можешь. Ты уже делаешь это. Еще немного. Еще чуть-чуть.
Я говорила ей то, что когда-то говорили мне. Возможно, бессмысленно. Возможно, только чтобы не провалиться в собственную панику.
Сумерки окончательно стали ночью. Аварийка бросала на ее бледные колени рваные оранжевые отсветы. Свет фар моей машины резал темноту сбоку. Из леса тянуло сыростью. Где-то вдали завыла сирена, но так далеко, что я не поверила ей.
Соня снова вцепилась в мои плечи.
— Позвоните… ему… — простонала она сквозь зубы. — Позвоните…
— Потом. Сейчас не до этого.
— Пожалуйста…
— Сначала ребенок!
Она закричала и выгнулась.
Я протянула руки — инстинктивно, не думая, просто потому, что уже было невозможно не протянуть.
И почувствовала под ладонями теплое, скользкое, живое движение.
Голова вышла.
Я плакала или нет — не знаю. Кажется, нет. Для слез не было места. Во мне все превратилось в один натянутый нерв.
— Соня, еще раз. Давай. Еще раз, милая. Еще чуть-чуть.
Она застонала, почти зверино, сорванно, и толкнулась всем телом.
Плечи.
Потом вдруг — остальное.
Тяжесть маленького тела легла мне в руки внезапно, почти ошеломляюще. Теплый. Скользкий. Невыносимо настоящий.
На секунду он замер.
Мир замер вместе с ним.
А потом раздался крик.
Громкий, тонкий, сердитый.
Живой.
У меня перед глазами все поплыло.
— Господи…
— Он?.. — Соня попыталась приподнять голову. — Он?..
— Мальчик, — прошептала я, и голос сорвался. — У тебя мальчик.
Она разрыдалась.
Не красиво, не тихо — с хрипом, с болью, с таким изнеможением, будто все, что держало ее до этой минуты, рухнуло разом.
А я держала в руках ее сына.
Маленького. Красного. Кричащего. Живого.
И почему-то именно в эту секунду, когда вокруг было только мигание аварийки, кровь, мокрый плащ, темная трасса и пар от нашего дыхания в холодном воздухе, меня пронзила мысль о Ренате.
О том, как он хотел сына.
Как однажды, думая, что я сплю, провел ладонью по спинке кроватки Полины и сказал в темноту:
— Мне бы пацана, Лад…
Тихо. Без упрека. Почти с тоской.
Я тогда притворилась спящей.
А сейчас держала на руках мальчика, которого родила чужая женщина на обочине дороги.
Соня смотрела на меня воспаленными, измученными глазами, губы у нее дрожали.
— Ренат хотел сына… — прошептала она.
И у меня остановилось сердце.
Не фигурально. На самом деле. На долю секунды оно просто пропустило удар — так резко, так страшно, что я даже качнулась.
— Что? — выдохнула я.
Соня словно не сразу поняла, что сказала это вслух.
Или поняла слишком поздно.
Ее взгляд, еще мутный от боли, вдруг начал собираться, фокусироваться на моем лице. На моих глазах. На волосах. На кольце на пальце. На мне всей.
Я видела момент узнавания.
Он шел по ней волной. От зрачков — к побелевшим губам. От губ — к щекам. От щек — к ужасу.
— Нет… — прошептала она.
Я смотрела на нее и уже знала.
Еще ничего не было доказано. Не было имени, не было признания, не было логики. Но женское сердце иногда понимает быстрее разума. Быстрее слов. Быстрее фактов.
Я уже знала.
— Какого Рената? — спросила я очень тихо.
Она замотала головой. Слишком поздно.
— Какого, Соня?
Мальчик в моих руках снова закричал, и этот крик полоснул меня по нервам.
Соня судорожно вдохнула.
— Позвоните ему… — сказала она едва слышно. — Пожалуйста… позвоните…
— Номер.
Она назвала его по памяти.
Каждую цифру.
И с каждой цифрой у меня внутри что-то обрушивалось все глубже. Потому что номер был знаком. Потому что я сама могла набрать его с закрытыми глазами. Потому что этот номер был вбит в мою память годами брака, ночными звонками, сообщениями, фотографиями детей, пропущенными, короткими «буду поздно», «не жди», «купи торт», «целую».
Мои пальцы стали ледяными.
Я почему-то все равно достала телефон.
Наверное, человек до последнего хочет ошибиться. Даже когда правда уже смотрит ему в лицо, еще теплое от родов, с искусанными губами и чужим сыном на руках.
Экран расплылся перед глазами.
Я нажала вызов.
Один гудок.
Второй.
Третий.
Соня смотрела на меня так, будто сейчас решалась не ее, а моя жизнь.
А потом в трубке щелкнуло.
И голос мужа — низкий, знакомый до боли, родной, любимый, голос мужчины, от которого я родила троих дочерей, голос, под который засыпала и просыпалась столько лет, — спокойно сказал:
— Да, Соня.
Я не сразу поняла, что перестала дышать.
Мир вокруг вдруг стал чудовищно четким. До рези. До тошноты.
Я видела капли крови на своих пальцах. Белую кожу его сына. Дрожащие колени Сони. Мигающий огонек аварийки. Темную стену леса за дорогой. Свое отражение в черном стекле машины — бледное, с расширенными глазами, как у человека, которого только что ударили в грудь ножом и он еще не успел ощутить всю глубину раны.
— Да, Соня, — повторил Ренат уже настороженнее. — Что у тебя?
Я открыла рот.
Слова сначала не шли. Горло словно стянуло проволокой.
Потом я все-таки заставила себя заговорить.
И собственный голос — тихий, мертвенно спокойный, совершенно мне не принадлежащий — прозвучал в трубке так, что даже Соня вздрогнула.
— Это не Соня, Ренат.
Пауза.
Короткая.
Огромная.
Я слышала, как где-то на том конце его дыхание резко оборвалось.
— Лада?..
Я посмотрела на ребенка у себя на руках.
На женщину, которая только что родила его на моих глазах.
На чернеющую вдоль дороги пустоту.
И сказала:
— Я только что приняла роды у твоей любовницы.