Страница 2 из 43
Там, впереди, на обочине, черная иномарка моргала желтым, как раненый зверь, забившийся в темноту. Капот чуть съехал к кювету. Одна фара светила в кусты. Машина стояла криво, будто ее бросили в спешке.
Я не сразу снизила скорость.
Первой мыслью было — проехать мимо.
Второй — тоже.
Я одна. Уже темно. На трассе почти никого. Останавливаться возле чужой машины в таком месте — глупость. Безрассудство. Особенно после того, как меня только что подрезали.
Но я все-таки притормозила.
Наверное, потому что внутри не было ощущения ловушки. Было другое — неприятное, липкое предчувствие беды. И еще потому, что я слишком хорошо знала этот наклон машины к обочине, эту аварийку, это тревожное безмолвие. Так не останавливаются перекурить или написать сообщение. Так встают, когда уже не могут ехать.
Я проехала еще метров двадцать, выругалась шепотом, включила поворотник и сдала назад.
— Дура, — сказала себе уже без злости.
Остановилась впереди иномарки, включила аварийку и несколько секунд просто сидела, глядя в зеркало.
В темноте черная машина казалась почти бесформенной. За лобовым стеклом — какое-то движение. Или мне показалось.
Я схватила телефон, сунула его в карман пальто, нащупала в сумке газовый баллончик — глупая, почти детская мера, но хоть что-то — и вышла.
Сырой вечерний воздух сразу ударил в лицо холодом. Пахло мокрой землей, бензином и прелыми листьями. Где-то вдалеке шумела трасса, но здесь, у обочины, было так тихо, что собственные шаги по гравию казались слишком громкими.
Подойдя ближе, я увидела, что водительская дверь приоткрыта.
— Эй! — крикнула я. — У вас все в порядке?
Ответа не было.
Только какой-то хриплый, сдавленный звук.
У меня внутри все резко сжалось.
Я подошла еще ближе, заглянула в салон — и на мгновение перестала понимать, что вижу.
За рулем сидела девушка. Совсем молодая. Лет двадцать пять, не больше. Одна рука бессильно свисала вниз, вторая судорожно вцепилась в руль. Голова была запрокинута на подголовник, глаза закрыты, волосы — светлые, длинные — разметались по плечам и по сиденью, прилипнув к влажным вискам. Лицо перекошено болью так сильно, что красивые, должно быть, черты стали почти неузнаваемыми. Губы искусаны до крови. Дыхание рваное, частое, как после бега. Под тонким светлым плащом живот вздымался огромной, напряженной дугой.
На меня пахнуло страхом, потом, металлом и чем-то еще — первобытным, животным, от чего кожа на затылке мгновенно покрылась мурашками.
Я наклонилась ниже.
— Слышите меня? Что с вами? Вам плохо?
Ее веки дрогнули.
Она открыла глаза — мутные, совершенно не фокусирующиеся — и посмотрела сквозь меня.
— Помогите… — выдохнула она едва слышно.
И тут ее снова скрутило.
Я никогда не забуду этот звук.
Не крик — нет. Крик был бы проще. Это был низкий, рвущийся из самой глубины тела стон, в котором не осталось ни стыда, ни контроля, ни слов. Только боль. Чистая, яростная, раздирающая боль.
Я отшатнулась, потом тут же подалась вперед.
— Господи… Вы рожаете?
Она мотнула головой — не то да, не то просто не владея собой.
— Скорая… я… не успела… — слова ломались у нее во рту.
У меня похолодели пальцы.
— Так. Так, спокойно. Сейчас. Сейчас.
Я вытащила телефон так резко, что чуть не выронила его на гравий, и дрожащими пальцами набрала скорую. Пока говорила с диспетчером, оглядывалась на девушку, как будто боялась, что она исчезнет, если я отведу глаза.
— Трасса на выезде из города, двадцать третий километр… да, беременная, похоже, начались роды… нет, одна… да, очень сильные схватки… пожалуйста, быстрее.
Диспетчер задавала вопросы ровным голосом, и мне хотелось закричать на нее: быстрее, быстрее, она же здесь, прямо передо мной, ей больно, она сейчас умрет, я не знаю, что делать.
Но я только отвечала, стараясь не путаться.
Когда звонок закончился, девушка уже пыталась выбраться из машины.
— Нет, стойте, не надо, — я дернулась к ней.
— Мне… нужно… — прошептала она, цепляясь за дверь.
Она сделала один шаг.
И сразу согнулась пополам.
Потом еще один.
А потом ноги у нее подломились.
Я едва успела подхватить ее под руки. На меня навалилась вся тяжесть ее тела — горячего, мокрого от пота, дрожащего. Она вскрикнула так резко, что у меня все внутри оборвалось.
— Боже мой…
— Он идет… — прохрипела она, вцепившись мне в плечо с такой силой, что ногти впились сквозь ткань. — Господи… он… идет…
Я опустила взгляд — и мир сузился до одной точки.
Между ее ног по внутренней стороне бедер стекала вода вперемешку с кровью.
У меня в ушах зашумело.
— Нет, нет, нет… скорая сейчас приедет… еще чуть-чуть…
Она мотала головой, задыхаясь.
— Не успеют… не успеют…
Я не помню, как усадила ее прямо на заднее сиденье ее же машины. Не помню, как сорвала с себя шарф, как отбросила ее сумку, как дрожащими руками пыталась сообразить, что вообще делают в таких случаях. В голове было пусто и оглушительно звонко.
Я рожала три раза.
Но рожать самой и принимать роды — это два разных мира. Тогда рядом были врачи, свет, стерильность, команды, приборы, уверенность, что кто-то знает, что делать. А тут были только темная трасса, мигающая аварийка, сырые сумерки, чужая машина и я — женщина в кашемировом пальто, которая час назад думала о трещинах в браке, а сейчас смотрела на то, как между ног у незнакомки начинается новая жизнь.
— Слушай меня, — сказала я, сама не узнавая собственного голоса. — Смотри на меня. Дыши. Слышишь? Дыши со мной.
Она всхлипнула и попыталась кивнуть.
— Как тебя зовут?
— С-соня…
— Соня. Хорошо. Я Лада. Я здесь. Я тебя не оставлю. Только дыши.
Господи, пусть это звучало уверенно. Пусть хоть что-то во мне звучало уверенно.
Ее снова скрутило.
Она закричала — теперь уже в полный голос, хрипло, отчаянно, срывая связки. Я видела, как напрягается каждая мышца ее тела, как на шее выступают жилы, как живот каменеет, как пальцы беспорядочно хватают воздух, сиденье, мои запястья.
— Не тужься! Нет, подожди… или… господи…
Я сама не знала, что говорю.
Снова схватка.
Снова крик.
И потом пауза — короткая, милосердная, страшная именно своей краткостью.