Страница 1962 из 2266
Глава 25
В третий раз я действовал ещё холоднее. Ушёл длинной дугой, заставил его расширить охват, поймал момент, когда он разворачивался против ветра. Удар снизу вверх, почти без ледяной примеси. Форма феникса развалилась в воздухе, пепел осыпался дождём, огонь погас так резко, что на секунду стало даже прохладно.
Через минуту пепел засветился.
Четвёртый бой был короче. Я уже не играл в изящество. Просто работал. Давил, резал, жёг, не экономя, потому что экономить было бессмысленно. Феникс пал быстрее, чем в предыдущие разы, будто сам не считал нужным сопротивляться дольше.
Через минуту пепел засветился.
Я начал замечать закономерности.
Не в нём — в себе.
Каждый раз я тратил больше, чем возвращал. Каждый раз усиление давалось тяжелее. Ледяной огонь внутри всё чаще отзывался тупой ноющей тяжестью, будто каналы забивались инеем. Дыхание сбивалось быстрее, движения становились короче, осторожнее. Я всё чаще ловил себя на том, что выбираю не лучший угол атаки, а тот, который требует меньше действий.
Феникс же не менялся.
Я пробовал разные подходы.
Работал на дистанции — бесполезно.
Работал в клинче — опасно, но эффективно… ровно до момента, когда он снова превращался в пепел.
Пытался перегрузить его огнём, удерживая давление дольше — форма разрушалась, но цикл не ломался.
Добавлял ледяной огонь — разрез становился чище, но результат оставался тем же.
Каждый раз:
Феникс уничтожен.
Пауза.
Возрождение.
Атака.
Я начал терять самообладание.
Злость казалась тихой и вязкой, как холодное масло. Она появлялась в паузах между боями, когда я стоял среди тающего снега и пепла, чувствуя, как мир снова нагревается, и понимал, что следующий раунд будет таким же.
Я поймал себя на мысли, что уже не считаю, сколько раз это произошло.
Три?
Пять?
Семь?
Не важно.
Важно было другое: лобовое решение не работало.
Я мог убивать его столько, на сколько хватит меня. А меня — надолго не хватит. Есть один страшный секрет, но постарайтесь его никому не рассказывать — энергия, чтоб её мыши покусали, имеет привычку заканчиваться.
Но это у меня, а огнеплюй на данное правило плевал с высоты птичьего полёта.
В очередной паузе, когда пепел снова начинал светиться, я даже не поднял оружие сразу. Просто стоял и смотрел, как форма собирает себя обратно, как огонь возвращается в крылья, как воздух снова становится горячим и плотным.
Я сжал рукоять клинка сильнее, чем нужно, и процедил сквозь зубы, больше для себя, чем для него:
— Да вы издеваетесь…
Феникс восстал снова.
Без признаков того, что предыдущие смерти вообще имели значение. Пепел вспыхнул, воздух мгновенно стал плотным и горячим, крылья развернулись с тем же размахом, с той же уверенностью, с тем же правом находиться здесь.
Я тяжело вдохнул.
Грудь поднималась рывками, дыхание не успевало за телом. В висках стучало глухо. Ядро отзывалось вяло, как выжатая губка. Ледяной огонь уже не давал и сил. Он стал костылём, который не позволяет упасть.
Я на секунду задержался, глядя, как феникс разворачивается ко мне, как воздух вокруг начинает дрожать от жара.
Никакой паники не было.
Никакого страха тоже.
Только сухая, предельно трезвая оценка ситуации, в которой больше не осталось иллюзий.
Я мог драться ещё. Один раз. Может, два. На чистом упрямстве, на остатках ресурса, на злости. Мог снова срубить голову, снова увидеть, как форма рассыпается, снова дождаться тишины.
А потом — пепел засветится.
Феникс не уставал, в отличие от меня.
Я стоял, слегка согнувшись, опираясь на одну ногу сильнее, чем на другую, и позволил себе короткий, хриплый выдох. Как человек, который наконец-то понял условия задачи.
— Так не честно, — сказал я вслух, без злости, без сарказма. Просто констатируя факт. — У меня-то всего одна жизнь.
Феникс ответил движением — резким, уверенным, окончательным. Очередной заход, очередная атака, очередной виток цикла.
Феникс больше не выглядел красивой картинкой.
Первые схватки он работал как стихия: налет — вспышка — пепел. Мне оставалось только успевать, каждый раз убеждая себя, что это «просто форма» и что у любой формы должен быть предел. Ага, но мой предел наступит сильно раньше.
Он перестал разгонять жар по площади. Перестал выжигать воздух «на всякий случай». Перестал бросаться сверху, как будто ему важно эффектно появляться и эффектно умирать.
Теперь он ловил. Короткими, точными рывками. Словно я был не противником, а кусок добычи, который надо подцепить и утащить. Он делал ложный заход, заставлял меня сместиться в сторону, а потом возвращался по дуге — туда, где я уже был секунду назад. И каждый раз я успевал на мерзком холодном огне внутри, который держал меня собранным даже тогда, когда голова хотела просто упасть в снег и закончить этот цирк.
Один заход он сделал иначе.
Я увидел движение поздно, потому что в этот раз он не разгонялся. А просто оказался ближе, чем должен был.
Я ушёл вправо, как уходил до этого десяток раз. И ровно там наст подвёл — крошево, нога ушла глубже. Мелочь. На обычном поле — мелочь.
Коготь зацепил меня сбоку.
Впился в доспех, как в мокрую кожу. Металл решил уступить, предложили перестать быть твёрдым — и он послушался.
Я даже не успел толком почувствовать боль. Не было удара. Было ощущение, что из меня вынули кусок опоры. Как если бы изнутри вытащили распорку, и всё чуть-чуть просело.
Птица не рванула коготь обратно. Не попыталась разорвать. Она держала.
Я опустил взгляд — и увидел нить.
От раны к нему тянулся огонь. Тонкая линия, почти прозрачная на фоне метели, но я ощущал её. Она тянула из меня что-то более важное, чем тепло. Не то, что я обычно называл «энергией».
Она тянула саму суть силы.
Нить тянулась ровно, словно кто-то открыл кран и забыл закрыть. Медленно. Непрерывно. И чем дольше я смотрел, тем яснее понимал: эта скотина пытается вытянуть из меня всё, чего я добился на этом испытании!
Феникс держал меня на дистанции, достаточной, чтобы я не дотянулся до него клинком, и терпеливо забирал своё.
Я ударил по когтю кинжалом — коротко, зло, с огнём по кромке. Металл резанул по огненной форме, и по ощущениям я попал во что-то твёрже, чем ожидал. Не плоть, а сжатый слой энергии. Коготь не отцепился. Нить не дрогнула.