Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 1675 из 2266

Так я лишился части куртки — и даже обрадовался: меньше запахов, меньше внимания от монстров. Пепел по-прежнему «дышал» холодом, но я держался.

В центре озера обнаружился круг каменных плит — не остров даже, а лишь площадка на ладонь выше пепла. На них не было ни пыли, ни следов. Я перескочил — коротко, низко — на первую, потом на следующую. Ловцы отблесков отстали метра на два: плиты не давали им закрепиться. Лодки тоже не любили камень — проходили между кругами, но не пересекали.

На центральной плите, в отметке ноль, торчало что-то, похожее на столб, только не вверх, а вниз: как будто из пепла выдернули древко, а пустоту оставили. Это была вертикальная воронка, уходящая в серую глубину, откуда тянуло сухим холодом. Воронка шумела — тихо, безветренно — но шум шёл. Не ветер. Не вода. Шёпот. Я наклонился и услышал:

— Не вспоминай…

— …не вспоминай…

То ли предупреждение, то ли приказ. Я усмехнулся — нервным, нечеловеческим голосом: слишком уж долго молчал, это выматывает, куда сильнее любого боя. Рядом с воронкой лежала «снасть» — кости, скреплённые, как блесна, на тонкой белой жиле. На конце — крюк, из той же человеческой грудной клетки, растянутой в треугольник. Это был намёк — ловите сами. Кого? Отблеск? Память? Себя?

Воронка чуть дрогнула, как рот, который собирается произнести слово. И в этот миг у меня внутри качнулась неправильная мысль: «А если… если на секунду — позволить себе свет? Самую малость. Ненастоящий. Фальшивый. Чёрный свет…»

Их тянуть ко мне перестало, но воронка, будто ощутив мой эксперимент с «чёрным небом», отозвалась согласным щелчком: как бы сказала «да». Я стоял на центральной плите и понимал, что могу завершить круг в этом месте: достаточно пройти по каменным «клавишам» к дальнему краю, где в пепле ютилась размытая арка — и уйти. Но круг учит: если уйдёшь с недоученным уроком, он догонит тебя, и вряд ли тебе это понравится, не на этом этапе, так на следующем.

— Ладно, — сказал себе. — Как-то неприлично покидать столь гостеприимное место, не поблагодарив хозяев.

Я поставил «блесну» над воронкой и опустил крюк в серую глубину. Сразу почувствовал мягкое сопротивление, как если бы проводил ладонью по шерсти зверя против шерсти. Жила натянулась, не дернулась. Шёпот в воронке стал громче:

— …не вспоминай… не вспоминай…

И тогда я сделал наоборот — на мгновение. Вспомнил свет. Не солнце. Не костёр. Не лицо. Самый маленький, безопасный, как мне казалось, отблеск — крохотную искру, что вспыхивает, когда зажигаешь спичку в старой коробке. Не тепло, не цвет — хруст. Этот звук. И микросекунду — вспышку.

Воронка «клюнула». Сила рванула жилу вниз. Я удержал, помогая рукам, корпусом. Пепел вокруг вздыбился, лодки бросились ко мне, но каменные круги их остановили. Ловцы отблесков встали почти вертикально, будто их подтолкнули снизу. Я тянул «рыбу», а вытянул не рыбу. Из воронки на камень выкатился комок чего-то тёмного, вязкого и сухого одновременно — и тут же развернулся в «человека», если можно так назвать составленного из пепла. Он был безликий: память подкинула катринки из старых сказок, «чёрт», только без рогов, без хвоста, с тонкими руками, вытянутыми в мольбе. Он тянулся не ко мне, а к куску света, который я позволил себе вспомнить. А света уже не было — я остановил его, как только осознал, что срываюсь.

Существо застыло, потеряв цель. Повернулось туда-сюда, как на воде бутылка без этикетки, и начало распадаться, превращаясь в пыль, потом, в простое «присутствие», а потом исчезло совсем, оставив на плите отпечаток, не след, не золу, а крошечную, почти невидимую впадинку, из которой тянуло… усталостью. Моей.

Я сел на корточки и позволил себе три вдоха с закрытыми глазами. На четвёртом вдохе понял, что колени дрожат так, будто я тащил вагон. Пустота тоже имеет вес. Я поднялся и в последний раз обвёл взглядом озеро. Лодки стояли кругом. Ловцы лежали пластами. Тени дрожали, но не обращали внимание на меня.

— Чёрное небо, — повторил я, закрепляя фикцию. — Чёрное озеро. Чёрный день. Петька, нафига мы с тобой столько резины жгли... Тьфу, блин всякая чертовщина в голову лезет.

Ухмыльнувшись, я пошёл по каменным плитам к дальнему краю «гавани». Пепел там поднимался холмом, а в холме чёрнел проход, не арка даже, а расщелина. Она не светилась, здесь свет блокирован, но тянула, как сквозняком. Я знал, что это переход дальше. На последней плите задержался и позволил себе одну единственную роскошь: подумать о свете — не как о картинке, а как о долге.

Не вспыхнуло. Не сработало. Я не добавил эмоции. Просто зафиксировал: «Свет нужен, чтобы из этого выбраться. Но не здесь».

Лодки чуть дрогнули, как если б услышали слово «свет» без вкуса, без запаха. Я шагнул в проём.

Перед падением в новую тьму поймал себя на простом факте: победа через отрицание — это тоже победа, но она стоит дороже. И когда круг закончится, придётся отмываться — долго, с болью, чтобы вернуть себе право смотреть на огонь и не бояться, что он тебя выпьет.

— Доживём — отмоемся, — сказал я. И исчез в проходе.

Я выбрался из коридора, где стены дышали чем-то чуждым, и попал в пространство, похожее на пустырь внутри чёрного улья. Тьма лежала пластами, как холодный дым, и только у самых ботинок угадывалась ломаная линия пола: то ли шлак, то ли обугленная пыль. Здесь свет был не просто забыт — он казался понятием из мёртвого языка, словом, чье значение стерлось века назад.

Я шёл медленно, прислушиваясь к шагам. Усиление держал приглушённым, огонь — ещё тише. Пламя, с которым я научился разговаривать как с упрямой зверюгой, в этом круге вело себя настороженно, будто в соседнем помещении рычал хозяин, перед которым оно обычно стелется. Хороший знак. Или дурной — решу потом, если доживу.

Развалины начали проступать, будто выброшенные на берег кости: фрагмент арки, низкий карниз, три ступени, уходившие в никуда. И посреди всего — силуэт. Сначала я решил, что это очередная статуя из «города застывших», но тьма вокруг него шевелилась иначе, как вода вокруг тёплого тела. Он сидел на краю разбитого пьедестала так, как сидят у костра: немного сутулясь, привыкший к жару.

— Наконец-то, — сказал силуэт, не поднимая головы. Голос не отражался стенами. Он будто сразу попадал внутрь, за грудину. — Я думал, ты пройдёшь мимо.