Страница 1674 из 2266
Глава 6
— Не дам, — выдохнул я, как на тренировке, и загнал тепло глубже, под железную крышку. Внутри стало холоднее, но ровнее.
Сгусток замедлил ход — и погиб от простоты: врезался в островок камня, потерял форму и распался в столб пепла. Я усмехнулся и тут же запретил себе радоваться — радость тоже отдаёт теплом. Лодки развернулись зеркально. Их «зрачки» синхронно сместились, и я понял, что игра будет недолгой: они тупые, но настырные. Рано или поздно я ошибусь.
Я выбрал ближайший безопасный путь — узкая гряда плит, уходящая вглубь, к центру озера. Там, где волны пепла были ровнее, откуда шёл лёгкий поток кромешной прохлады, как сквозняк из глубокой шахты. Возможно, там выход. Возможно, ловушка. В этом круге разницы почти нет.
Шаг. Ещё. Пятки в пепел не ставлю, только носок, пружиня каждый шаг. Лодки плывут параллельно, как две волчьи тени, не приближаясь, не отставая. Кромки их рёбер едва сияют мокрым блеском, хотя влажности в этом месте нет — один порошок. Тьма сверху не ломится вниз, как прежде; она ждёт. На середине пути я почувствовал характерное покалывание — как будто кто-то пальцем ведёт по позвоночнику. Слева. И сверху. Я остановился.
Поверхность вздрогнула — и на ней возникли они: «ловцы отблесков». На этот раз не руки и не шары. Плоские, как лоскуты кожи, существа шириной с человеческое плечо, длиной — метра три, волнистые, как ленты. Они лежали на пепле, прячась в нём, и теперь медленно поднимались, наворачивая края, словно собирались свернуться в рулон. На внутренней поверхности — не присоски и не зубы, а ряды крошечных чёрных глаз, как маковые зерна, каждый — тупой и голодный. Пришедшая от них «жажда» была не о свете, а об отблеске. Они реагируют на то, что свет отбрасывает. На след.
Я понял, что это хуже, чем лодки. Лодки идут на картинку. Эти идут на сам факт, что картинка когда-то была.
Огонь дёрнулся под рёбрами — не вверх, а вбок, к плечу, где кожа помнит недавние ожоги от «Ориона». Память вспыхнула болью; ловцы одновременно вспорхнули на полметра, словно ртутные капли, и потянулись ко мне краями, чтобы сомкнуться вокруг, как конверт. Я шагнул назад — пепел взорвался пылевым грибом — и пятка ушла. Я рухнул на колено, перехватил опору, сместил центр тяжести и в последний момент перенёс вес — ступня угодила на каменное ребро. Тело удержалось, но пепел успел схватить голень липкой субстанцией. Ловцы шли. Два спереди, один справа, четвертый — со спины.
«Не думать. Двигаться». Я погасил почти всё: память, картинки, даже имена. Оставил в голове пустой, чёрный прямоугольник. Огонь в центре, дышал глухо, как уголь без доступа воздуха. Никаких вспышек. Никаких «солнц» и «костров». Только функциональная команда мышцам. Подъём. Шаг. Сдвиг. Перекат. Подъём. Шаг. Ловцы налетели с боков. Первый обхватил голень, край холодный, как металл. Дёрнул. Пепел поддался. Я ударил по краю локтем, просто физика, без злости, и край отскочил, как если б ударил по натянутой кожаной мембране. Второй ловец «прилип» к плечу. Третий — к пояснице. Они не кусали, не били, они поглощали: вытягивали из меня что-то слизистое, что из костей не вытащишь — последнюю теплоту воспоминаний. Я почувствовал, как проваливается внутри пустое место, куда раньше вставала картинка: Элена в свете огня, сидит, закинув подбородок на колени, и силится улыбнуться сквозь усталость. Картинка дрогнула, как отражение на воде, и я понял, что теряю её. Но мне этого не хотелось.
— Чёрное небо, — произнёс я вслух.
Слова легли, как печать. Небо — чёрное. Всегда было чёрным. Никогда не светлело.
Я представил его в деталях: матовую сажу, липкую, без звёзд, без рассвета.
Город — чёрный, стены — чёрные, лица — не видно. В моём мире никогда не было света. Никогда. Мне это понравилось.
Ловцы дёрнулись, как если бы им в брюхо плеснули уксус. Пальцы-края задрожали, «маковые» глазки погасли ослеплённой пустотой. Те, что держали меня, разжались — не совсем, но хватка ослабла. Я дёрнул ногой и плечом одновременно, как сбрасывают намокшую накидку: два отвалились, третий попытался перекинуть край через бедро, я пропустил его, подставил предплечье и прокрутился корпусом, вдавив краешек в пепел и прижав всем весом. Четвёртого встретил ладонью, с разгона отвесив ему увесистую оплеуху. Он смялся под ладонью, как серая красящая паста, и расползся вбок.
Лодки пришли в движение. Из «корм» у них поднялись низкие серые волдыри, словно в закипающемигустом супе. Оттуда вытянулись новые усики — теперь уже не по воздуху, а прямыми линиями к моей груди. Они не хватали, а исследовали, как хирурги. Я забрался на очередной каменный выступ, дав себе полсекунды на вдох, и понял, что это не закончится, пока я сам не погашу последние светлые крохи. Хотя бы на время.
«Чёрное небо. Чёрное море. Чёрное озеро». Я выстроил внутри другую биографию: детство под сводами шахты, обучение при свечах-пустышках, круги без солнца.
В этом мире костры не горят — они только дымят чёрным, как нефтяные. И люди привыкли жить без рассветов, без закатов, без теней. Если здесь вообще есть люди. Ничего не отблёскивает, поскольку нечему.
Ловцы колебались, лодки снижали ход, их «зрачки» не ловили ориентиров. Пепел перестал тянуть к себе мои голени — он шёл волной, но как-то безадресно, как вода, в которую бросили камень не здесь, а на другом берегу. Я попробовал идти быстрее, минимизируя остановки. Пару раз уловил по периферии, как с дальнего края озера возникают чудовищные высокие фигуры — «висельники», но здесь, на пепле, они были бесполезны: они падали и тонули, как камни. Разум требовал вспоминать свет, жизнь всегда так делала: ты идёшь по тьме и представляешь солнце. Здесь надо было делать наоборот.
Дальше начались «лодочные поля» — десятки каркасов, стоящих носами в разные стороны, как флот, законченный в момент тревоги. Между ними шло движение — слабые, слегка дрожащие тени с тонкими руками. Не люди: нервные сгустки, которые слепо шли на любое сотрясение памяти. Я перестроил шаг, стал идти без акцентов, как бы растворяя каждую фазу в следующей, чтобы тело не делало «удар» по поверхности. Тени всё равно повели носами, но медленнее. Пара успела достать край моей куртки, и ткань сама начала темнеть, будто её мазнули смолой. Я сорвал полы, оставил тёмный след, и за ним увязалась целая стайка «паразитов»: они довольствовались одеждой, в которой остались микроотблески — как запах на пальто.