Страница 43 из 129
— Я не согласна. И тебе нужна моя помощь, иначе ты бы точно о ней не просил. Ты не производишь на меня впечатление человека, которому легко просить о помощи, Роуз Рокелар. Так что повторюсь: хватит скрывать вещи и, ради Святых, перестань мне угрожать. — Я делаю глубокий вдох, успокаивая грохочущий пульс. — Если ты думаешь, что можешь следовать этому, то можешь доверить мне хранить любые секреты, которые есть у тебя и твоих друзей.
Он оглядывает меня, раздумывая. Я почти чувствую, что он готов уступить, но затем…
— Нет, — тянет он. — Прости, дорогая. Это запретная тема. — Он разворачивается на каблуках и твердым шагом уходит по коридору.
— Постой — куда ты? — кричу я ему вслед.
— После этого разговора я испытываю острую необходимость в чашке чая. У меня от тебя разболелась голова.
— От меня?!
Я даю ему пять минут в столовой. Пять минут тишины, чтобы он мог выпить свой драгоценный чай. Думаю, я проявляю невероятную щедрость, учитывая, каким законченным ослом он только что был.
А затем я снова возвращаюсь к зацепке с ежегодником. — Тебе нужно рассказать мне об этом…
— Не называй это клубом.
— Об этой твоей организации. Неужели не понимаешь? Это недостающий элемент. Смерть твоего отца, война, перемирие — это обязано быть причиной, по которой его убили.
— Нет.
— Ты не думаешь, что именно поэтому кто-то мог желать его смерти?
— Он был монархом, Синклер. Половина Королевства желала его смерти.
Я вскидываю руки к потолку.
— Ну, если ты не хочешь помогать, то у меня закончились идеи.
— Нам следует вернуться к зеркалу.
— Категорически нет.
Пытаться выудить из него полезные ответы — все равно что вести переговоры с капризным ребенком. На самом деле, он сейчас напоминает мне Ваффлса. Эти двое отлично поладили бы, если бы перестали рычать друг на друга.
— Какими были твои отношения с отцом?
Он колеблется мгновение, взбалтывая чай в чашке. Я думаю, он снова меня отфутболит, но замечаю, как его защита опускается хоть на самую малость.
— Быть сыном короля — странная штука. Когда твой родитель — монарх, вы совсем не похожи на нормальную семью.
Что-то знакомое кольнуло в сердце. Я понимаю, каково это — тосковать по объятиям любящего родителя, каково это — оставить эту надежду.
— Но, несмотря ни на что, мы с отцом… — Я вижу, как он подбирает слова, сдувая воображаемую пылинку с брюк. — У нас была связь. Мы были отдельно от того, что представляли собой моя мать и сестры.
Я вспоминаю те шесть почти идентичных лиц. Шесть пар пронзительных глаз. Шесть жестоких улыбок. В такой семье я могу представить, как Роуз и его отец держались друг за друга, чтобы не сойти с ума.
— У матери есть привычка обращаться со мной как со своим личным наемником. Но отец… он говорил со мной как с сыном.
— О чем вы говорили?
Роуз пожимает плечами, его взгляд становится отсутствующим.
— Об искусстве. Музыке. Великих литературных произведениях. Он любил оперу — спонсировал оперный театр до прихода Туманов. Полагаю, именно поэтому я решил изучать музыку. Это, и еще потому, что мать считала её смехотворным занятием для принца. — Он озорно улыбается.
— Роуз, — говорю я, не зная, как закончить фразу. Нет правильного способа сформулировать то, о чем я хочу спросить. — Твои родители…
Он прерывает меня предупреждающим взглядом.
Я знаю, что я не первая, кто задается вопросом об отношениях его родителей. Между Королем и Королевой-консортом всегда чувствовался ощутимый холод. И все же… семеро детей, рожденных с разницей всего в несколько лет. И тот подозрительно счастливый портрет в покоях Королевы. Вежливо это спрашивать или нет, но мне нужно понимание его отца, того, что могло быть у него на уме в ночь смерти.
Я прочищаю горло.
— Твой отец… он любил твою мать?
В голосе Роуза звучит рычание, когда он произносит:
— Осторожнее, Синклер.
— Мне нужно знать о них больше.
— Отношения твоего Короля и Королевы — не твое дело.
— Мы исчерпали все зацепки. Мы знаем, что твой отец был частью чего-то, но ты не хочешь мне сказать чего именно. Мы знаем, что твоя мать убила мейг. Ты уверен, что это не она его убила?
Он ощетинивается.
— Я же сказал — я был с ней.
— Но откуда ты знаешь точное время его смерти? Это могло произойти в любой момент с того времени, как он ушел с приема, и до того, как его нашли, верно? Ты был с матерью все это время?
— Ты натягиваешь сову на глобус, Синклер. Я сказал, это была не моя мать.
— Я не понимаю, почему ты отметаешь эту возможность. Кажется, у тебя нет к ней никакой любви, и мы знаем, на что она способна. Плюс, теперь, когда у нас есть эта новая информация об отце, появляется возможный мотив…
— Я знаю это, потому что моя мать любила моего отца. До безумной, нелогичной степени.
Я моргаю.
— Это просто кажется невозможным…
— А что ты вообще об этом знаешь? О любви, о семье или о чем-то подобном? Твои родители бросили тебя.
Лед катится по моему горлу. Как он узнал об этом?
— Ты… ты наводил обо мне справки?
Его выражение лица высокомерное и холодное.
— А почему нет? Ты моя невеста. — Он склоняет голову набок. — Интересно, почему они тебя вышвырнули?
— Не надо… — говорю я. Я пытаюсь придать голосу командные нотки. Но вместо этого звучу лишь так же сердито, как чувствую себя внутри.
— Может, потому что ты мейга? Они узнали? Или ты действовала им на нервы своими бесконечными вопросами?
Я сверлю его взглядом, ненависть обжигает горло. Я знаю, он уходит от ответа, отвлекая мое внимание от моих вопросов, пытаясь вывести меня из себя. Но это работает.
— Мартин и Элиза Синклер поживают хорошо, если тебе интересно, — говорит он, помешивая чай. — Я знаю, ты не виделась с ними уже много лет. Кажется, они счастливы и без своих детей. Кстати, что случилось с их сыном? Тебе было, что, четыре, когда он умер?
Мне хочется ударить его снова. Хочется сжечь его заживо. Но горло перехватило, и я не хочу, чтобы он видел мои слезы.
Я резко отодвигаюсь от стола и рычу на него:
— Мне не нужно спрашивать, почему твоя семья тебя ненавидит. Ты такой же приятный в общении, как чума.
Я ухожу, слыша, как он усмехается мне в спину.
— Дорогая, я и есть чума.