Страница 70 из 160
Я извлекал уроки, которые помогут мне лучше готовить и использовать свой взвод в будущем. У разведывательных групп никогда не бывает достаточно времени, батарей или информации; у них всегда слишком много вопросов, на которые нужно ответить, слишком много обязательных радиопереговоров со штабом и слишком много ртов, которые нужно накормить.
Головной дозорный спускался по склону, словно в тумане. Я опустил на глаза очки ночного видения, чтобы видеть группу в темноте. Без них я не мог бы уследить даже за хрустящими шагами впереди идущего человека, и был поражен тем, насколько они хороши.
У южного края зоны высадки мы разделились на две подгруппы и пошли зигзагами вдоль кромки поля — между двумя половинами разведгруппы был километр травы. Восходящая Луна высвечивала каждый сгущавшийся выдох из моего рта. Я молча тащил восьмидесятифунтовый рюкзак, набитый теплой одеждой и батареями. Никакого ворчания; никаких ругательств; ни единого неосторожного хруста ветки под ногой. Мы шли друг за другом по тропинкам в тени, отбрасываемой соснами — передвижение на открытом пространстве при такой Луне было бы слишком заметным. Далеко вверху в темноте скользили авиалайнеры, подмигивая красным и белым. Я представил себе, как там на борту собирают кофейные чашки и поднимают столики с подносами, готовясь к посадке в Сан-Франциско. Двадцать минут для них — и двадцать световых лет для нас.
К северу от зоны высадки подгруппы соединились между собой. Радиосвязь, вспышки инфракрасного света, осторожное приближение, шепотом произнесенный пароль, торопливый отзыв в ответ. «Печенье» — «Тигр». Командир группы вывел ее на расстояние половины пути к точке эвакуации, прежде чем встать в плотный круг. Там мы повторили ранее уже проделанную работу по составлению и отправке информации в батальон. Зона высадки была свободна от препятствий — вторжение с воздуха можно было начинать. До рассвета оставался час, а времени на сон и еду не было. Руди компенсировал и то, и другое, высыпая на язык гранулы растворимого кофе и ухмыляясь с удовлетворением знатока.
Небо на востоке было еще темным, когда мы начали последний спринт к площадке «Воробей», балансируя между скрытностью и новой необходимостью встретить вертолет. Головной дозорный все так же осторожно ставил пятки, но его шаги стали быстрее, чем раньше. Я взглянул на карту — до точки эвакуации оставалось чуть меньше двух километров. В такой местности действует эмпирическое правило: скорость передвижения должна составлять один километр в час, но у нас оставалось двадцать минут, чтобы пройти почти вдвое больше. Я представил, как летчики летят к «Воробью», веря, что мы будем там. Как только мы приблизились к точке эвакуации, по долине эхом пронесся звук вращающихся лопастей. Командир группы связался с «птичкой».
— Лунный свет, это Хитмен-2. Мы Оскар-Майк в зоне. (Он использовал аббревиатуру, означающую «находимся в движении»)[76].
— Понял вас, Хитмен-2. Дайте нам «циркулярку» и «НАТО-Янки».
Летчик попросил применить наиболее распространенный способ наведения вертолета на посадочную площадку в темноте. «НАТО-Янки», стандартный способ для западных вооруженных сил, представляет собой четыре химических источника света (ХИС), привязанные к заранее отмеренным отрезкам паракорда. Если их разложить на земле и натянуть, они образуют букву «Y». Один из морских пехотинцев достал уже привязанный шнур, разломал четыре ХИС, и разложил их поперек посадочной площадки: основание располагалось в направлении против ветра, а две ножки обозначали точки приземления основного шасси вертолета.
«Циркулярка» — это один инфракрасный химический фонарь, привязанный к двухфутовому отрезку паракорда. Морской пехотинец щелкнул выключателем и начал вращать шнур, словно аркан. Через очки ночного видения вращающийся химический фонарь выделялся кругом мерцающего света — маяк, который должен был направить экипаж вертолета на небольшой участок травы, где среди деревьев присела на корточках разведгруппа.
Когда поток воздуха от лопастей разнес пыль и ветки по нашим телам, я отвернулся. Трап опустился, и из грузового отсека полился тусклый зеленый свет. Командир группы пересчитал своих разведчиков, положив руку на каждого. Затем он потянулся в траву под трапом и затащил НАТО-Янки в вертолет — следы оставлять нельзя. Летчики добавили мощности, и мы направились к завтраку. Я слышал, что морские пехотинцы-разведчики называют себя «тихими профессионалами», и теперь понимал, почему. За исключением радиопереговоров с ТРЦ, за двадцать четыре часа разведчики произнесли менее десяти слов.
К сентябрю 2002 года взвод был полностью укомплектован: двадцать три морских пехотинца, разделенные на три разведывательные группы по шесть человек в каждой, плюс отделение управления из пяти человек. В пятницу днем весь командный состав батальона собрался в часовне на базе, построенной в миссионерском стиле. Темой разговора был Ирак. Обстановка для военного совещания была неуместная, но это было единственное здание, где можно было с комфортом разместить всех желающих. Я прибыл туда вместе с комендор-сержантом Майком Уинном и сержантом Брэдом Колбертом.
Ганни Уинн был родом из Техаса, мудрый и крепкий. В начале 1990-х годов он служил снайпером в Могадишо, а затем работал в посольстве США в Сальвадоре. Когда я узнал, что он станет моим взводным сержантом, то позвонил Эрику Диллу на его новое место службы на Гавайях.
— Встань на колени и воздай хвалу Господу, — ответил он. — Ты получил одного из лучших.
Как и штаб-сержант Марин, Уинн не был горлопаном. Он заслужил уважение своих подчиненных за свою честность и справедливость. Будучи уже более опытным лейтенантом, я не нуждался в таком же наставничестве, что и два года назад, поэтому мы с Уинном с самого начала выстроили партнерские отношения.
Первую группу возглавлял сержант Колберт. Это был светловолосый, умный житель Сан-Диего, известный под прозвищем «Айсмен» за свои хладнокровные действия в качестве командира разведгруппы во время наших рейдов под Кандагаром годом ранее[77]. Мы все вместе сели на деревянную скамью и поболтали перед началом совещания.