Страница 151 из 160
38
Ночь мы провели на прохладной траве футбольного поля, построенного сыном Саддама Удаем. Вокруг стадиона раздавались выстрелы, низко над трибунами пролетали трассирующие пули, но мы спокойно отдыхали в компании многих других вооруженных американцев. Рейес тренировался, перебирая колоду карт и делая отжимания в соответствии с цифрой на каждой карте; он снова и снова пропотевал всю колоду. Джекс читал комиксы, сопровождая свое чтение драматическими речитативами для вящего удовольствия взвода. Морпехи восторженно хохотали и передавали друг другу чашки с кофе. Мы снова почувствовали себя нормально.
Я сидел на траве рядом с ганни Уинном, пока он чистил зубы. Мулла Мохаммед, мальчик с винтовкой и разбушевавшаяся Пешмерга уже существовали в другом мире. Мы сопроводили автоцистерну обратно на базу, а затем пробрались через город в точку с новыми координатами, которую назначили для батальона. Я полагал, что это была просто еще одна промежуточная остановка и что на следующее утро взвод снова выйдет на патрулирование, но когда мы прибыли, майор Уитмер отвел меня в сторону.
— Надеюсь, у тебя был хороший день, Нейт. Это было твое крайнее патрулирование.
Я на секунду было подумал, что меня снимают с должности. Может быть, я слишком сильно давил на своего командира?
— Почему, сэр?
— Дивизия передает бóльшую часть Ирака сухопутным войскам. Мы возвращаемся домой.
Домой… Домом для меня стала кабина «Хаммера». В самом роскошном варианте домом был склад или заброшенное здание, которое обеспечивало некоторую защиту от Солнца и ветра. Домом могла быть больница в Кувейте или плавучий госпиталь в Персидском заливе. Ничего больше уже не существовало; само это понятие было слишком абстрактным. Слово «дом» даже не воспринималось.
Было 19-е апреля. Режим пал всего десять дней назад. До этого мы десять недель находились в Сан-Диего. Все ожидали, что боевое развертывание продлится шесть месяцев или год, и знали, что самое сложное только начинается. Багдад все еще кипел, жизнь в городе определяли стрельба, взрывы, преступность, смерть и болезни. Этого было достаточно, чтобы занять всех американцев на весь день, каждый день, на протяжении всего следующего года. Домой мы могли и не вернуться.
— Может, нам повезет. Прямо в Кувейт, первый рейс домой, — произнес ганни Уинн, наклонившись к боковому зеркалу на «Хамви» и проводя электробритвой по подбородку.
Я уставился на него.
— Ты прав, — добавил он. — Не знаю, о чем я думал.
Мы покинули стадион до восхода Солнца, чтобы успеть проехать как можно дальше, пока не стало жарко. К середине апреля дневная температура уже приближалась к ста градусам[112], и с каждым днем и каждым километром на юг становилось все жарче. Я поменялся местами с Кристесоном и встал на задний бампер «Хамви», держась за вертикальные стойки и чувствуя на лице ветер. Мне хотелось в последний раз полюбоваться Багдадом.
Город был прохладным и тихим, в небе появились розовые полосы, уличные фонари гасли один за другим. Рассвет везде одинаков, даже в Багдаде. Суматоха ночи закончилась, а суматоха нового дня еще не началась. По жилой улице грохотал мусоровоз, останавливаясь, когда мужчины в комбинезонах выскакивали из него и опустошали мусорные баки. Некоторые жители ухаживали за участками огородов на разделительной полосе дороги, и согбенные мужчины, ухаживая за своими овощами, махали нам рукой, когда мы проезжали мимо. Я представил себе, что они были фермерами всю жизнь, а в старости переехали в город, чтобы жить с детьми, которых не могли содержать на ферме. В нескольких окнах верхних этажей светился свет, и я задумывался о том, о чем думают семьи, просыпающиеся на десятый день свободы. Может быть, они смотрят в окно и наблюдают, как мы проезжаем мимо. Если бы они посмотрели на нас, то что бы они увидели? Я не мог этого знать. Несмотря на все наши благие намерения, Ирак и его народ оставались для меня чужими.
Внешний блеск обыденности Багдада был не без трещин. Через промышленный парк пробирался армейский патруль; контрольно-пропускные пункты, расположенные через равные промежутки вдоль дороги, охранялись танками. Большинство районов выглядели нетронутыми войной, но правительственные здания, возвышающиеся над ними, были изнутри черными. Шок и трепет[113]. Под одним из подземных переходов шоссе притаились обгоревшие остатки танка «Абрамс», танкового эвакуатора и двух грузовиков снабжения. Их печальная история просила, чтобы о ней рассказали.
На рассвете мы проехали мимо голубых раковин Памятника мученикам, посвященного иракцам, погибшим в войне с Ираном. Общественные мемориалы, казалось, были единственной вещью, которую режим Хусейна сделал правильно. Этот памятник возвышался над окружающими домами, открываясь, закрываясь и меняя форму в зависимости от точки на пути нашего передвижения. Красота памятника после стольких недель грязи, кирпичей и обломков была ошеломляющей. Рядом с указателем на международный аэропорт имени Саддама батальон повернул на юг по шоссе № 1 и оставил Багдад позади.
Солнце палило сквозь клубящиеся облака. Ехав с запрокинутой назад головой, я наблюдал, как они кружились и меняли форму. Никакого дыма, никаких самолетов или вертолетов; ни выстрелов, ни минометных мин, ни скрючивания в бронежилете. Все, что нам нужно было, — это музыка. Я поиграл с коротковолновым радиоприемником, но на выбор были только новости BBC, арабское ток-радио и религиозные песнопения. В шести часах езды к югу от Багдада мы съехали с шоссе на поле из красноватой глины. Я наблюдал за ритуалом установки пулеметов через каждые сто метров и составления карточек огня, но это оказалось тяжело. Так же быстро, как нас втянули в войну, нас еще быстрее из нее выводили.
Батальон проторчал в поле три дня. Конечно, думали мы, должна быть электростанция, которую нужно охранять; школа, которую нужно восстанавливать; колонна, которую нужно сопровождать; или даже самолет, вылетающий из Кувейта с несколькими пустыми местами, которые нужно заполнить. Любое занятие было лучше, чем жариться на Солнце и обсуждать свое будущее. На вторую ночь трое саперов, приданных батальону, отмечали иракское минное поле вдоль дороги. Один из них наступил на небольшую противопехотную мину, и взрывом ему оторвало ногу по колено, попутно выбив глаз морскому пехотинцу, стоявшему рядом с ним. Когда я рассказал взводу об этом несчастном случае, Эспера лишь покачал головой.