Страница 152 из 160
— Существует тысяча способов умереть, — сказал он.
Единственным утешением для нас был поток армейцев, устремлявшихся на север, к Багдаду. Их колонны танков и грузовиков без остановки проезжали днем и ночью. Четвертая пехотная дивизия пропустила войну, потому что Турция наложила вето на американское вторжение через свою территорию, но она прибыла как раз вовремя для оккупации. Мы сочувствовали солдатам, отправлявшимся на жаркое и опасное лето миротворческой миссии.
В нашу последнюю ночь в поле я шел по позициям батальона вдоль шоссе, когда на краю тротуара остановился армейский бензовоз. За ним остановилось еще пять. Из кабины выскочил второй лейтенант и помахал мне рукой.
— Привет! Не подскажете, где пересечение с шоссе № 8? — спросил он. В руках он держал смятую, нарисованную от руки карту.
— Господи, да вы еще в пятидесяти километрах к югу от него!
Он выглядел озадаченным.
— Ну, а как там дорога? На ней безопасно?
— Да как сказать. У вас есть сопровождение? Тяжелое вооружение?
Лейтенант быстро кивнул, отмахнувшись от моего вопроса.
— Мы вооружены. — Это было своеобразным словесным эквивалентом хлопанья подтяжками.
— Ты имеешь в виду эту штуку? — Я указал на пистолет на его поясе.
— В каждом грузовике есть винтовка! — Уже вызывающе.
— Держитесь от меня подальше, черт возьми! У вас нет карт, нет оружия, вы даже не знаете, где находитесь! Я не хочу быть рядом, когда вас убьют!
Я ненавидел это чувство и пытался отшутиться, но не смог. Где-то на протяжении последнего месяца мы стали ветеранами. И, подобно ветеранам на любой войне, мы не хотели находиться рядом с новичками. Новички попадали под пули.
Двадцать второго апреля мы проехали еще сто километров на юг к тому месту, которое в дивизии было названо эвфемизмом «Тактический район сосредоточения “Пейдж”», — к бывшей иракской военной базе на окраине Эд-Дивании. Через этот город месяц назад пробивалась 5-я полковая тактическая группа, и от пуль и осколков остались следы. Морские пехотинцы говорили, что «Пейдж» был библейским местом, — не потому, что он находился недалеко от древнего города Ур, родины Авраама, а потому, что каждый день приносил нам новую напасть: жару, ветер, песок, мух, комаров и болезни. В наше первое утро там, проснувшись на зараженном поле, окруженном горящими мусорными кучами, ганни Уинн смотрел на иракцев, копавших воду в ядовитой грязи.
— А они крепкие, эти ублюдки, — наконец произнес он. — Крепкие, как и все в третьем мире.
Взвод разместился в гараже размером сто на двадцать футов. Бетонные столбы поддерживали бетонную крышу над бетонным полом. Стен не было. Бетон впитывал столько тепла днем, что ночью было слишком жарко, чтобы спать рядом. Он излучал тепло, как печь, до рассвета, когда начинал заряжаться для следующей ночи. Мне хотелось спать под открытым небом, но каждый клочок земли был заражен болезнетворными песчаными блохами, поэтому я решил укутаться в водонепроницаемый спальный мешок и потéть всю ночь. Но сон все равно был прерывистым. Жизнь на поле человеческих отходов вызвала во взводе вспышку дизентерии. Ближе всего к желанию умереть в Ираке я оказался, когда, свернувшись калачиком в пыли возле фанерного туалета, был слишком слаб, чтобы отгонять мух размером с желейные конфеты, скопившихся на моей голове.
Ходили слухи о предстоящих разведывательных операциях вдоль саудовской границы или патрулировании в Эд-Дивании. В «Пейдже» постепенно собираются восемнадцать тысяч морских пехотинцев, их достаточно почти для любой операции, которую только можно представить. Они оставались активными — изучали карты, рыскали в поисках разведданных вокруг штаба дивизии и тренировались с импровизированным набором тяжестей из брошенных частей иракских танков. Но через три недели мы получили приказ передать все наши боеприпасы другим подразделениям, направлявшимся на север. На доске текущего состояния дивизии маленькая зеленая карточка рядом с названием «1-й разведывательный» была изменена на красную. Мы закончили.
Выполнение боевых задач сплачивали батальон, а без них вернулась мелочность мирной военной жизни. Однажды утром капитан собрал нашу роту для физической подготовки: бег вокруг базы «Пейдж», затем гимнастика. Мы стояли рядами в пыли, одетые в зеленые шорты и коричневые армейские ботинки, смирившись с тем, что придется тренироваться без душа. Морские пехотинцы были угрюмы; они возмущались тем, что должны были подчиняться приказам лидера, которого больше не уважали.
В качестве нашего первого упражнения капитан выбрал отжимания. Пока он считал повторения, вся рота должна была громко повторять вслед за ним, но вместо этого пятьдесят морских пехотинцев молча выполняли серию из двадцати пяти отжиманий, бормоча числа в землю. Следующим упражнением были скручивания на пресс. Капитан вызвал добровольца, чтобы вести счет, и ганни Уинн выбежал перед строем, упал на спину и начал громко считать. Рота хором зарычала:
— И раз… И два… И три… И четыре!
Когда морпехи вокруг нас поняли, что происходит небольшой бунт, все остановились, чтобы посмотреть, что будет дальше. Я улыбнулся, скрестив руки на бедрах и глядя в небо, пытаясь перекричать всех.
В тот же день капитан вызвал меня в свой импровизированный кабинет в старом казарменном здании. Я застал его сидящим за столом в полной униформе, а не в брюках и футболке, которые все мы обычно носили в жару. Когда он не предложил мне сесть на одну из коробок с сухим пайком, разбросанных по полу, я понял, что у меня неприятности.
— Лейтенант Фик, я снимаю ганни Уинна с должности за неподчинение.
Я начал было отвечать, но он перебил меня.
— В Эр-Рафаи он оспаривал мои приказы перед морскими пехотинцами, — продолжил он. Я снова попытался что-то сказать, но он посмотрел на свои документы и добавил: — Вы свободны.
Моим первым порывом было швырнуть свои металлические лейтенантские «шпалы» капитану на стол и сказать, что я ухожу. Но, конечно, я не мог этого сделать. Мы с Уинном были единой командой; мы чувствовали, что обязаны защищать взвод от прихотей более высокопоставленных начальников. Морские пехотинцы были преданны Уинну, их лояльность к нему граничила с любовью. Его отстранение от должности нанесло бы удар по их моральному духу и доверию к батальону. Я решил, что нам нужно отложить в сторону свою гордость и найти способ сохранить свои рабочие места.