Страница 94 из 105
Мимо проносятся голые замерзшие поля. Те самые поля, по которым Элин так много носилась в детстве. Далеко впереди виднеется аллея, ответвляющаяся от шоссе. Усыпанная гравием подъездная дорожка, ведущая к ферме Гринде, по-прежнему окантована облетевшими деревьями, но они куда тоньше и ниже тех старых лип, что она помнила. В конце аллее мелькает фасад дома, все такой же выбеленный, но уже совсем другой. Сердце колотится в груди, когда она проезжает мимо поворота на ферму.
– Хорошо бы тебе побывать здесь летом. Когда во всех придорожных канавах распускаются цветы. – Элин показы вает на глинистые кюветы по бокам дороги.
– Те самые цветы, которые ты так любишь рисовать? А я все время недоумевала, почему я так мало узнаю растений. Думала, что это какие-то выдуманные цветы.
– Так оно почти и есть, – улыбается Элин.
Наконец впереди появляется магазин. Каменное здание в два этажа выглядит в точности таким же, каким она его запомнила: бежевая штукатурка на стенах и красные рамы окон. Сами окна, как и тогда, завешены рекламными плакатами, сообщающими о низких ценах. Перед магазином стоит небрежно припаркованный пикап Фредрика, на боку машины черными заглавными буквами выведена фамилия – «Гринде». Увидев их, Фредрик выходит из машины и идет навстречу. Элин опускает боковое стекло.
– Ну и долго же вы. Я уж подумал, что вы заблудились и ты уже никогда сюда не доберешься.
– Подумать только, магазин по-прежнему стоит, – изумляется Элин.
– Здесь все осталось по-прежнему.
– Ничто уже не будет таким, как прежде, – едва слышно произносит Элин и выходит из машины.
Тонкие высокие каблуки тотчас же утопают в мелком гравии. Черная кожа ботильонов сереет от пыли. Она сдвигает очки на нос и рассеянно подкрашивает губы красной губной помадой из сумочки. С моря дует ледяной ветер, Алиса съеживается и дрожит от холода.
– Ну что, зайдем купим что-нибудь? – спрашивает она. – Коробку шоколадных конфет?
– Эдвин любит соленую лакрицу, – сообщает Фредрик. Он пытается говорить по-английски, но спотыкается на слове «лакрица» и произносит его по-шведски.
– Что это? – с любопытством спрашивает Алиса.
– Хочешь, покажу? – Фредрик кивает на двери магазина, и Алиса нерешительно следует за ним.
Элин остается стоять снаружи, вдыхая морской воздух. Прислушивается к шуму оголенных крон деревьев на ветру, к хорошо знакомому характерному потрескиванию. С моря доносится грохот прибоя. Пахнет землей.
Перед ней все та же стеклянная дверь. И то же ощущение сопротивления закрывающего механизма, когда она тянет за стальную ручку – все в точности, как тогда. Она с усилием дергает дверь на себя и входит внутрь. Новый пол, новые полки. Стены выкрашены в другие цвета. Но запах все тот же. Аромат свежего хлеба, колбасы и кофе. Фредрик стоит у прилавка и болтает с продавщицей. Они явно знакомы – улыбаются, смеются. Алиса подходит к Элин с большой красной коробкой шоколадных конфет в руках. Она берет и вертит ее так и этак, разглядывая со всех сторон.
– Вот точно такая же коробка всегда была у нас на Рождество, – тихо произносит Элин. – Помню, мама просто обожала эти конфеты.
Она идет дальше в глубь магазина, проводит кончиками пальцев по стоящим на полках пачках. Сухое картофельное пюре, беарнский соус, гороховый суп, горчица, макароны. Хорошо знакомые, но уже другие. Она подходит к полкам с кондитерскими изделиями и принимается хватать упаковки со сладостями, чей вкус помнит с детства.
– Ты же не ешь сахар, – смеется Алиса, глядя на нее.
– Сегодня я ем всё. – Элин набирает целую охапку сладостей и так широко улыбается, что ее щеки упираются в темные очки.
– Сегодня и впрямь очень солнечно. – Фредрик кивает на ее очки и подмигивает.
Элин сдвигает очки на лоб:
– А вы что, никогда их здесь не носите?
– Только не в ноябре. Мы и так рады-радешеньки, если солнышко заглянет к нам хотя бы на минутку.
Он берет ее за руку и увлекает за собой; дверь в подсобку и в кабинет стоят нараспашку.
– Заходи, я хочу тебе кое-что показать, – говорит он.
Она поднимается вслед за ним по лестнице на второй этаж. Наверху пахнет пылью и сыростью. На полу стоят сложенные друг на друга картонные коробки и ящики, стены увешаны старыми рекламными проспектами на разноцветных канцелярских кнопках. В кабинете стоит массивный письменный стол из дуба, за которым Герда когда-то считал выручку. Фредрик открывает дверцу шкафчика, на внутренней стороне приклеены фотографии.
– Гляди. О тебе здесь никогда не забывали.
Она подходит ближе. И видит несколько вырезок из французских журналов. Юная, невинно улыбающаяся Элин.
– Но как…
– Ты же знаешь Герду, ей всегда нравилось быть в курсе всех новостей. Когда она случайно услышала, что ты переехала в Париж и стала фотомоделью, то принялась скупать все французские издания, какие только могла достать. Конечно, твои снимки были далеко не во всех номерах. Ох, знала бы ты, сколько денег она потратила на эти журналы, ведь она выписывала их прямиком из Франции. Но время от времени ты все же мелькала на страницах. Невероятно красивая. Я, бывало, часами простаивал здесь и разглядывал твои снимки. Как же я тосковал по тебе тогда.
– А мама тоже их видела?
Фредрик закрыл дверцу шкафчика и аккуратно запер ключом:
– Не знаю. Скорее всего. Герда всегда мне показывала, когда находила твой очередной снимок. Она так гордилась тобой. Знаменитость нашего края.
– Это было очень давно. Мне гораздо больше нравится фотографировать самой.
Фредрик замирает и поворачивается к ней. Берет ее руки в свои, тон его голоса меняется и становится серьезным.
– Элин, я должен тебе кое-что рассказать, прежде чем мы к ней отправимся, – произносит он.
Элин чувствует, как ее сердце забилось быстрее от неожиданного прикосновения. Она делает шаг ему навстречу, их лица сближаются, она чувствует его дыхание, словно теплый бриз щекочет ей щеку.
– Что?
Он отступает назад, отводит взгляд в сторону:
– Они нашли Эдвина на поле только благодаря тебе. Это ты спасла его. Но ему уже никогда не стать прежним. Он получил сильнейшее отравление угарным газом.
– Что это значит?
– Его мозг сильно пострадал от дыма. После случившегося ему стало трудно ходить и говорить. Он стал немного… отсталым, если можно так выразиться.
Элин отпускает его руку и опускается на письменный стол:
– Как это – отсталым?