Страница 93 из 105
– Все не так-то просто, и мою ложь нельзя до конца назвать ложью. Просто он с самого начала располагал обо мне неверными сведениями, и я не видела смысла в том, чтобы рассказывать ему, кто я есть на самом деле. Я так боялась потерять его. Так боялась, что он разозлится, узнав правду. Проходили месяцы, годы. Мы стали семьей, и все остальное стало неважным.
Алиса встает и обнимает Элин.
– Прости меня, мама, – говорит она и кладет голову ей на плечо. – Тебе и так тяжело находиться здесь, а тут еще я лезу со своими вопросами.
Элин выглядит по-настоящему опечаленной.
– Ты должна понять, как выглядела моя жизнь, когда я повстречала твоего отца. У меня была Анни, была успешная карьера, была моя жизнь в Париже. Все остальное казалось таким далеким. Но так уж заведено, что правда рано или поздно всегда даст о себе знать.
Элин съеживается, подняв плечи к самым ушам и сцепив руки на животе.
Алиса садится рядом. Вплотную. Они молча сидят и смотрят на плавающих у берега уток. С моря доносится успокаивающий шум прибоя. Не слышно машин. Вокруг полный покой и тишина.
– Сэм странным образом напомнил мне обо всем этом, – признается наконец Элин.
– О чем? О Готланде? Но ты же видела, что он типичный житель большого города.
– Да, но в то же время он был таким земным. Таким спокойным. И умел подмечать в природе то, на что остальные не обращали внимания. – Она протягивает руку к дочери: – Дай-ка мне этот камешек.
Алиса отдает. По своей форме он больше похож на треугольник, чем на сердце, но слабая зазубринка и мягко скругленные углы придают определенное сходство. Элин кладет камешек на ладонь и достает свой смартфон. Фотографирует и отправляет снимок Сэму.
– Интересно, помнит ли он тоже? – вполголоса произносит она.
Автомобиль медленно ползет по дороге, преодолевая все изгибы и неровности шоссе. Даже слишком медленно. Сзади уже пристроилась и нетерпеливо гудит вереница из трех автомобилей. Ноябрьское солнце низко висит над землей, разливая по округе золотисто-желтый свет. Поздняя осень, но кое-где еще виднеется зелень. Мимо проносятся леса с плотно стоящими друг к другу соснами. Элин внезапно вспоминает, как в детстве они ездили в город и она воображала, будто держит в руках острый нож, которым срезает мелькающие по обеим сторонам дороги деревья; они падали позади нее, и она всегда боялась обернуться из-за страха, что ее фантазии развеются.
Шоссе чуть расширяется, и машины, обгоняя их, проносятся мимо одна за другой. Элин переносит ногу на педаль тормоза и еще больше снижает скорость. Она так сильно вцепилась в руль, что побелели ногти. Тормозит и останавливается на обочине, заехав на полоску белого гравия рядом с асфальтом. Глушит мотор, и их обступает плотная тишина. Ни один звук снаружи не проникает внутрь салона. Слышно только слабое тиканье остывающего двигателя.
Элин снова поворачивает ключ в замке зажигания. Задним ходом съезжает на узкую боковую дорогу и разворачивается.
– Что ты делаешь? Ведь Фредрик ждет нас! – вскрикивает Алиса, но Элин выезжает на шоссе и, прибавив газу, едет в обратную сторону.
Алиса требует, чтобы она остановилась. Элин тормозит прямо посреди дороги. Едущий за ними автомобиль едва успевает свернуть в сторону и проносится мимо, истошно сигналя.
– Я не смогу. Не сегодня.
– Ты должна.
– Всему свое время. Не нужно ускорять события.
Элин поворачивается к дочери, на ней снова темные очки. Алиса протягивает руку и снимает их. Элин смаргивает слезу, стирает ее указательным пальцем.
– Завтра ничего не изменится, мама. Ты лишь оттянешь еще на день. Надо сейчас, понимаешь? Сейчас. Она не будет злиться, вот увидишь, она только обрадуется, когда увидит тебя. Мы можем постоять здесь немного, но ты должна раз вернуться. Должна.
Элин откидывается на спинку сиденья и зажмуривается. Ее дыхание постепенно выравнивается, становится глубже и размереннее. Наконец она снова садится прямо и кладет обе руки на руль.
– Ты справишься, мама, – шепчет Алиса.
Автомобиль трогается с места и, развернувшись, продолжает свой путь, но теперь уже в правильном направлении. Чем ближе к родным местам, тем больше попадается знакомых домов. Элин вспоминает имена тех, кто там живет или жил. Ее одноклассники Томас и Анна, учительница Черстин. Скоро они увидят возвышающиеся в стороне от полей строения фермы Гринде. Или то, что осталось от них после пожара.
– Вообрази, если она действительно верит, что это я винов на в случившемся, – вполголоса произносит она, снижая скорость.
– Ты здесь совершенно ни при чем. Никто так не думает. Неужели ты до сих пор этого не поняла?
– Ну да, Фредрик так сказал. Но искры может относить ветром очень далеко. А я развела в тот вечер большой костер.
– Думаю, он прав. Ты просто все неправильно запомнила, ведь ты была еще маленькая.
– Она была в него влюблена.
– Кто? И в кого?
– Мама. В Мике, отца Фредрика. Она его обожала, хотя жизнь с ним была далеко не сахар.
– А ты, что ты о нем думала?
– Он был суровым человеком. Даже бил меня. Я до сих пор помню его большие жесткие ладони. Когда он в первый раз ударил меня, я поняла, что далеко не все знают, каково это, когда тебя бьют.
– В смысле?
– Не все знают, что чувствует собака, как горит и жжет то место, куда ее ударили. То болезненное чувство, которое остается после удара. Не все знают, что боль от побоев проникает в костный мозг и на эту боль реагирует все тело, а не только то место, куда тебя ударили.
– Уф, мама, ну и страсти ты мне рассказываешь.
– Мы – те, кто знаком с этим, те, кто знает, каково это, – мы все стоим особняком. Совершенно непонятые остальными.
– А Фредрик знает?
Элин кивает:
– Конечно же Фредрик знает, ведь ему приходилось еще тяжелее. Он сказал, что не слишком скучал по своему отцу, и в каком-то смысле я его понимаю. Мике был куда более суровым, чем мой настоящий отец. Лассе тоже порой мог ударить, но я получала от него больше ласки, чем затрещин.
– Мужчин, которые бьют детей, следует депортировать на Марс прямо пачками.
– Женщин тоже, – вздыхает Элин.