Страница 84 из 105
– Очень хочется, чтобы ты вновь почувствовала себя здесь как дома. Тебе у нас все рады. Ведь многим тебя очень не хватало, когда ты уехала. То, что тогда случилось, ужасно, но еще ужаснее, что она отправила тебя куда подальше.
Элин непонимающе смотрит на нее:
– Кто? Мама? Нет-нет, все было не так. Она никуда меня не отправляла.
– Ходили слухи, что ты так сильно обгорела во время пожара, что она долгое время прятала тебя на чердаке, чтобы тебя никто не видел.
Элин заходится в смехе:
– Боже мой, какая нелепость. Кто до такого додумался? Я просто переехала жить к своему отцу, вот и все.
Малин тоже смеется:
– Ну да, со временем мы так и поняли. А тогда мы были еще маленькими. Сама знаешь, чего только дети не понапридумывают. Мы ведь совсем ничего о тебе не знали, а отсутствие фактов всегда порождает раздолье для фантазии.
Она замолкает, и какое-то время они молча стоят и смотрят друг на друга. Наконец Малин легонько поводит плечом:
– Ну, мне пора идти. Я просто хотела заглянуть к тебе ненадолго – убедиться, что ты хорошо устроилась.
– Спасибо.
Малин медлит, словно надеется, что Элин что-нибудь спросит у нее. Но этого не происходит. Дверь начинает медленно закрываться, и когда остается лишь щелочка, ее бывшая одноклассница вскидывает руку в приветственном жесте.
– Еще увидимся, – бормочет в ответ Элин.
Малин вытягивает шею, пытаясь удержать зрительный контакт:
– Я могла бы пригласить ко мне домой кого-нибудь из ребят. Устроили бы вечер воспоминаний. Как тебе?
Элин качает головой. Дверь закрывается, и она съезжает по ней спиной. В груди колотится сердце.
За окном все еще темно. Хотя часы утверждают, что уже наступило раннее утро. Проведя бессонную ночь, Элин встает с постели. Небо по-прежнему черное и словно придавливает ее к земле своей тяжестью, когда она шагает по булыжной мостовой. Давно она не вспоминала о предзимней тьме, даже успела позабыть, насколько черной та может быть. Забыла обо всех тех днях, когда она возвращалась домой из школы и шла по шоссе в темноте сквозь бурю, подсвечивая себе дорогу слабым светом карманного фонарика. С морозом и ветром в качестве единственных спутников. Забыла, как они забирались ей под одежду. Она вспоминает куртки, которые всегда были слишком тонкими, брюки, которые вечно твердели и не гнулись на морозе. И обувь, которая совсем не защищала от снега и льда, по которым она ступала. Вспоминает побелевшие пальцы рук и ног и то, как она плакала от боли, когда отогревалась перед камином.
У причала многие места пустуют. Тонкие ноябрьские льдины дрейфуют по черной неподвижной воде, защищенной от волн длинным пирсом. Она идет к парку в Альмедалене, мимо домов, которых раньше здесь не было. Новые здания красивой архитектуры, с большими блестящими окнами. Вокруг ни души. Света от редких фонарей не хватает, чтобы осветить всю улицу. Она чувствует, как мороз проникает в кожаные ботинки – ей ли не знать, как пальцы ног постепенно немеют от холода. Она понемножку сгибает и разгибает их, чтобы согреться. Толстый пуховик защищает ее куда лучше – вот бы еще нечто подобное было и на ногах.
Элин идет дальше. На горизонте светлеет, занимается рассвет. Порывистый ветер набрасывается на нее, толкает назад. Каждый шаг дается с трудом. Неспокойное море покрыто гребнями высоких волн. Чайки играют со встречными потоками ветра. Она смотрит, как то одна птица, то другая перестает работать крыльями и ее относит назад, после чего она снова взмывает ввысь. Словно в нескончаемом танце.
Дышит размеренно и глубоко. Свежий воздух до отказа наполняет легкие. Он пахнет так же, как в детстве. Ее не было на острове больше тридцати лет, а здесь так ничего и не изменилось.
Элин проходит через невысокую арку с романтичным названием «Ворота любви», что ведет прямо на берег моря. Сразу после арки останавливается и прислоняется к стене. Улыбается, вспоминая, как они стояли здесь с Фредриком. И шутили о том, как однажды поженятся.
Если никто из нас не вступит в брак до пятидесяти лет, то тогда мы сделаем это сами. Ты и я. Мы поженимся на восходе солнца.
Так он и сказал, слово в слово, а она смеялась над ним. Тогда. Тогда казалось, что это будет совсем не скоро. И потом, она не помнила, чтобы они скрепили эту клятву хотя бы простым рукопожатием. А теперь им скоро обоим исполнится по пятьдесят. Ему – через год, ей – через два.
Фредрик. Она оставляет арку позади, но его лицо все никак не идет у нее из головы. Она видит его веснушки, крупные зубы, улыбку. Когда он смеялся, верхняя губа у него все время загибалась к носу из-за выпирающих вперед передних зубов.
Она посильнее натягивает шапочку на уши и принимается насвистывать мелодию – их мелодию. Она помнит каждый звук, и сердце несется вскачь, когда воспоминания обрушиваются на нее. Они с Фредриком никогда не ходили, а только бегали. Быстро шлепали по земле босыми ногами, перепрыгивая через камни и корни.
Элин принимается бежать. Ветер развевает волосы за ее спиной, так что едва не слетает шапочка. Она мчится по берегу моря с такой скоростью, словно кто-то гонится за ней. Бежит, размахивая руками, отдавшись скорости и ветру. Стена вокруг города заканчивается, и начинают тянуться глубокие рвы с водой; она бежит мимо домов, что позади них. У пирса перед областной больницей останавливается. Длинный отвратительный пирс. Поговаривали, что однажды, давным-давно, из-за выбросов больничных отходов вода возле него покраснела от крови.
Осторожно балансируя, Элин идет по пирсу. Его поверхность покрыта льдом, и каждый шаг требует предельной концентрации внимания. Разбивающиеся о камни волны то и дело окатывают ее брызгами. Все вокруг качается. Поверхность моря черная и угрожающая. Элин садится на самом дальнем конце пирса, словно она – частица той бесконечной стихии, что окружает ее.
В кармане куртки вибрирует телефон. Она решает не отвечать. Брюки намокли от соленой воды. Она мерзнет так, что зуб на зуб не попадает. Холод пробирает до костей.
Как просто упасть. Завалиться на бок. Дать пуху в куртке намокнуть, отяжелеть и утянуть ее вместе со всеми воспоминаниями на дно моря. Дать телу и душе долгожданный покой.
Кто-то кричит ей, но ветер относит слова. Она их слышит и в то же время нет. Брюки совсем промокли, куртка тоже. Ее трясет от холода. Сидеть уже совсем невмоготу, но она боится повернуться, боится встать из-за страха поскользнуться на гладком камне.
Чувствует чью-то руку на своем плече. Следом – вторую.