Страница 42 из 105
– Ты все время думаешь о других, Элин. Это, конечно, хорошо, но о себе забывать тоже не следует. Конечно же маме нужны новые платья, блузки и прочее. Только все это продается в другом магазине, не здесь.
– Ты будешь ходить по дому в платье?
– Ну да! А почему бы и нет? Вот сегодня же и надену. И даже губы накрашу. И так каждый день. Только потому, что теперь я могу себе это позволить.
Что ж, звучит неплохо. Не нужно, но возможно. Элин с улыбкой взглянула на мать. Марианна здорово изменилась. Из глаз исчезло всегдашнее выражение озабоченности и тревоги. Морщинки на лице разгладились. Щеки и рот больше не выглядели такими напряженными, болезненная бледность сменилась розовым румянцем. Глядя на нее, Элин внезапно поняла, что тревога – это не просто состояние души. Тревогу можно увидеть, почти потрогать.
Марианна протянула руку и погладила дочь по длинным волосам.
– Что ты делаешь? Щекотно. – Элин тряхнула головой, стараясь избавиться от непривычного прикосновения.
– Я просто хотела потрогать твои волосы. Они такие блестящие и красивые. Ты у меня самая настоящая красавица.
– Ты тоже красивая, мама.
– Да, но не так, как ты. С тобой никто не сравнится. Потому что у тебя золотое сердце, и его свет живет в твоих глазах.
– Ох, ну какая же ты у меня глупая, мама. Мое сердце такое же красно-сине-лиловое, как и у всех остальных.
– Нет, только не твое. У тебя – особенное.
– А мы? Разве мы не красивые? – обиженно заорал Эдвин от полки со скейтбордами; один из них он катал туда-сюда по проходу.
– И вы тоже, – обернулась к нему Марианна. – Все трое. Вы ж мой покерный сет. Мое маленькое чудесное трио, что бы я без вас делала?
Марианна подняла с пола доверху забитую корзинку и шагнула на эскалатор, ведущий к кассам. Элин устремилась за ней следом. Она везла новый розовый велосипед и осторожно гладила пальчиком по белому сияющему сиденью, раме и рулю. Смаргивая слезы, которые упорно наворачивались на глаза.
– Спасибо, – прошептала она.
– Если бы у меня была возможность, я бы купила вам все это гораздо раньше.
– Я знаю, мама, знаю.
В тот вечер они все вчетвером готовили ужин – курицу, запеченную с картофелем и луком. С жирными, похожими на крем, сливками. Кухня наполнилась вкусными ароматами горячей еды. Все досыта наелись, а наевшись, съели еще немного.
Элин с матерью вымыли посуду. Затем Марианна исчезла в своей спальне. Элин видела, как она натягивает через голову новую серебристую блузку из шелковой материи, украшенную бантом на шее. Надев юбку из вельвета, туго обтягивающую бедра, и накрасив губы ярко-красной помадой, мама увлеченно крутилась перед зеркалом, изучая свою фигуру спереди и сзади. Когда все стихло и везде погас свет, к дому подъехала машина. Элин уже издалека услышала приглушенное ворчание мотора. Следом – хлопок дверцы. Голос Мике.
А потом снова крики. Постельные крики, которые она так ненавидела.
Садовые качели протяжно заскрипели. Элин легла на продавленные подушки и свесила руку, касаясь ею земли. Отталкиваясь от поросшей травой кочки, принялась раскачиваться. Старый навес из бежевого пластика был весь усеян дырками. Она смотрела сквозь них на темные облака в ночном небе. Скоро начнется дождь. Надела капюшон. Вперед-назад, вперед-назад. Смотреть, как облака набегают и уплывают, слушать скрип качелей и свист ветра в кронах сосен…
– Ты что это здесь лежишь? Так и замерзнуть недолго.
Марианна приподняла ее ноги и уселась рядом. Элин не ответила, отвернулась носом к спинке и натянула на голову куртку.
– Это старье давно пора выбросить, совсем развалились.
Марианна потянулась и потрогала навес над качелями. Пластик рассыпался на кусочки при малейшем прикосновении.
– Когда вернется папа?
– Ну, Элин!
– Зачем ты так? Почему ты все время говоришь «ну, Элин», когда я спрашиваю что-нибудь про папу? Тебе не кажется, что я имею право знать? Мне десять лет, и я уже не ребенок, как все остальные.
– Ну, хорошо. Он больше не вернется назад. Во всяком случае, в этот дом точно. А может быть, даже и на Готланд. Все кончено. Без него нам гораздо лучше.
– Но ведь он мог измениться, правда? Разве грабители не могут снова стать хорошими людьми? Он ведь наш папа. Он нам нужен.
Марианна мотнула головой:
– Он нам не нужен.
– Тогда и тебе больше никто не нужен. Только мы.
Повисла тишина. Элин оттолкнулась от кочки, но ноги матери мешали как следует раскачаться.
– Уходи, я первая сюда пришла, – сердито сказала она, вырвав траву с корнями.
Почувствовав, как рука Марианны коснулась ее спины, упрямо дернулась, чтобы скинуть ее с себя, но мать не убрала руку.
– Уходи, я сказала! – Она сильно толкнула мать ногами в бедро.
– Ай! Перестань! – Марианна поднялась. – Не лежи здесь слишком долго, а то почки простудишь. Скоро дождь пойдет. Вон какие тучи собираются.
Элин не ответила, и Марианна вернулась обратно в дом. К кухонному столу и своим дурацким сигаретам.
Качели раскачивались все медленнее. Когда они совсем остановились, повисла тишина. Слышно было только, как поскрипывает стальной трос на ветру. Порыв холодного воздуха заставил поежиться. Элин взглянула на тучи. Интересно, в Стокгольме тоже редко светит солнце и бывают затяжные дожди? И видно ли в окошко камеры небо – вдруг они с папой сейчас смотрят на одну и ту же тучку?
Слабый свист вывел ее задумчивости. Она выглянула из-за спинки качелей и увидела бегущего по дороге Фредрика. Недолго думая, он уселся прямо ей на живот, и Элин забарахталась, выбираясь из-под него. Наконец он со смехом сдвинулся на то самое место, которое только что оставила Марианна.
– Скоро дождь пойдет, – заметила Элин.
– Вот и славно, это нам вместо душа. – И Фредрик так сильно оттолкнулся ногами от земли, что качели зашатались, набирая скорость.
– Пообещай мне, что мы навсегда останемся друзьями, что бы ни случилось.
Они сидели рядышком на берегу. Собирали белые круглые камешки и по очереди швыряли, пытаясь попасть в большой валун, торчащий из воды. Вся его поверхность была усеяна белыми точками известняка – камешки крошились, когда попадали.
– Почему ты постоянно это твердишь? Мы всегда были друзьями и всегда ими будем. – Фредрик так сильно пихнул Элин, что она упала на бок, но тут же поднялась и серьезно уставилась на него:
– Что бы ни случилось?
– Что бы ни случилось. Да и, кстати, что может случиться? Ничего же не происходит. Ну, просто ничегошеньки.