Маньчжурский гамбит. Пенталогия

Возле пролётки топтался Ерёма, поправлял упряжь Маруси. Кобыла флегматично жевала овес из специального мешка и время от времени косилась на нас чёрным глазом. Разговаривать с ней сегодня возница не пытался – то ли устал, то ли решил, что при госте это неудобно. И слава богу, а то после ежедневных диалогов Еремея с лошадью я всерьез начал подозревать, что в какой‑то момент наш возничий крепко приложился головой.

– В «Викторию» на Китайской, – велел я, забираясь в экипаж.

Соломон со своим привычным кряхтением полез следом.

– Слушаюсь, ваше сиятельство, – бодро ответил Ерёма и прыгнул на свое место.

Пролётка выкатилась за ворота.

По дороге Соломон коротко ввёл меня в детали, которые не успел проговорить в кабинете.

– Три вещи для Ковальского очень важны, князь. Первая – чистота продукта. Он непременно будет изучать наш товар на внешний вид. Если заметит хотя бы намек на мутность, разговор закончится, не начавшись. Второе – вкус. У него за баром стоит французский коньяк тридцатилетней выдержки. Он сначала плеснёт вам своего коньяка, потом нашей водочки. И будет смотреть на вашу реакцию. Таким образом Ковальский проверяет честность продавца. Скажете ли вы, если что‑то не так. Главное будьте откровенны. Не пытайтесь нахваливать свой продукт и ругать его треклятый коньяк. Никакой напускной важности. Скажите ровно то, что почувствуете. Ковальский за версту чует лгунов. Ему нужен честный ответ.

– Понял.

– И третье. Цена. Он будет торговаться жёстко, и даже, пожалуй, жестоко. Не соглашайтесь на первое предложение. На второе тоже. Дождитесь третьего, оно будет наилучшим. У поляка есть уважение к тем, кто торгуется по правилам. И ещё одна маленькая деталь – когда предложит вексель на семь дней, требуйте на пять, а лучше на четыре. Ковальский всегда даёт срок с запасом.

– Учту.

Пролётка миновала Пристань, вырулила на Китайскую. Улица уже проснулась. По деревянным тротуарам сновали приказчики, у витрин Чуринского универмага толпились дамы в меховых манто. От булочной Филиппова тянуло свежим хлебом. Обычная харбинская суета, к которой я уже начал привыкать.

Ерёма остановил пролётку у неприметного двухэтажного дома с нужной нам вывеской. Ни грамма пафоса – только название «Виктория», выведенное тёмно‑зелёной краской, аккуратные шторы на окнах, латунная ручка на двери, начищенная до зеркального блеска. Я бы, если честно, прошел мимо, даже не обратив внимания.

Зато внутри меня ждала совсем другая картина. Полированное дерево, приглушённый свет ламп с зелёными абажурами, тихий гул голосов. За стойкой бара – ряды бутылок, каких я в Харбине пока не видел. Судя по этикеткам, у Ковальского здесь не просто ресторан, а самый настоящий рай для ценителей качественного, хорошего алкоголя.

Хозяин вышел встречать нас лично. Крепкий мужчина за пятьдесят, седая борода подстрижена по‑европейски, глаза светлые, цепкие. Костюм‑тройка сидит идеально. Рукопожатие у него было крепкое. Сразу чувствуется, человек в себе уверен.

– Соломон Маркович. Князь Арсеньев. Прошу.

Он провёл нас в отдельный кабинет за баром. Никакой роскоши – простой дубовый стол, три стула, графин с водой, три хрустальных бокала, тарелка с нарезанным копченым мясом и несколькими кусочками черного хлеба. Тут же – блюдце с тонкими дольками лимона. Ковальский нас явно ждал, готовился.

После короткого диалога и вопросов у кого какие дела, когда все условности были соблюдены, я поставил на стол штоф, который привез с собой.

Ковальский не торопился. Взял, повертел в пальцах, откупорил. Поднёс к носу. Плеснул на два пальца в бокал. Поднял к окну, посмотрел через жидкость на свет.

Бессонов не подвел. Мой продукт выглядел идеально.

Поляк немного отпил. Не проглотил сразу – подержал во рту. Только после этого позволил напитку проскользнуть дальше. Отломил кусочек хлеба, положил в рот, прожевал. Всё это молча.

Затем поднялся, вышел из кабинета. Вернулся с тёмной бутылкой без этикетки, налил из неё в свежий бокал и протянул мне. Сам уселся за стол.

– Попробуйте вы, князь. Скажите, в чем отличие моего коньяка от вашей водки?

Я с невозмутимым видом взял бокал. Понюхал. Отпил. Дал напитку раскрыться.

– Ваш – почетного возраста, что вполне логично для коньяка, – отвечал уверенно, со знанием дела, – Лет двадцать выдержки, может, больше. Лимузенский дуб, отдаёт орехом и корой. У нашего дуба нет – наша водочка чистая, работает как основа. Никакой сивухи, никаких посторонних оттенков. Вы можете делать из нее что угодно – наливки, настойки, ликёры. Хлебный дух ровный, вода родниковая, мягкая.

Ковальский смотрел на меня без какого‑либо выражения на лице. Молчал секунд десять. Затем коротко кивнул.

– Соломон Маркович не соврал. С вами можно говорить о деле. Первая партия – двадцать вёдер. Восемь даянов за ведро. Оплата векселем через семь дней после поставки.

Я еле заметно усмехнулся, выдержал короткую паузу, потом начал озвучивать свои условия.

– Двадцать вёдер согласен. Восемь даянов – нет. Двенадцать. Половина серебром при доставке, половина векселем. Три дня.

Ковальский откинулся на спинку стула, сложил руки на груди. Помолчал секунд двадцать. Потом медленно, будто решая сложную задачу, произнёс:

– Десять. Треть серебром, две трети векселем. Пять дней.

– Одиннадцать. Половина и половина. Четыре дня.

Поляк усмехнулся впервые за всю встречу. В уголках его выцветших, светло‑серых глаз собрались морщинки.

– Договорились, князь.

Он приподнялся со стула и протянул руку через стол. Я кивнул, пожал его ладонь.

Мы еще минут пять поговорили о благополучии семей, о здоровье близких, и только после этого покинули «Викторию». Приличия должны соблюдаться.

На обратном пути Соломон Маркович непривычно молчал. Просто сидел рядом, смотрел в окошко пролётки на мелькающие вывески и еле заметно улыбался. Ростовщика я таким видел, пожалуй, впервые. Настолько задумчивого и настолько довольного одновременно.

– Что молчите, Соломон Маркович?