Страница 23 из 333
— Вот видите…– он развел руками, — И как, позвольте спросить, мы его отправим в соседний вагон?
Я медленно повернул голову в сторону этой интеллигентской гниды. Совершенно бесячий тип! Взгляд у меня был такой, что очкастый осекся на полуслове, нервно сглотнул.
— Христианский долг, милостивый государь, мы отдадим на следующей крупной станции. Там, полагаю, сыщется церковь или хотя бы русское кладбище. Заплатим смотрителю или батюшке, оставим тело в леднике. Как земля по весне оттает — предадут земле по-человечески. С крестом и молитвой. А насчёт соседнего вагона… — Я выдержал паузу, усмехнулся очкарику прямо в лицо, — Тут уж мы точно без вашего ценного мнения обойдёмся. Возражения имеются?
Судя по мгновенно вытянувшейся физиономии интеллигента, возражений не было. Очкастый втянул голову в плечи. Сделал вид, будто очень занят рассматриванием своих ногтей.
— Тимофей, — я повернулся к вахмистру. Чертов очкарик прав в одном, состав пыхтит и катится вперед. Здесь, в тысяча девятьсот двадцатом году еще нет переходов их вагона в вагон. — Что думаешь?
Мой сопровождающий несколько секунд молчал. Стоял, наклонив голову к плечу, будто прислушивался.
— Павел Саныч, все получится. Мы замедляемся. Видать в горку пойдём. Только шустро надо, — выдал он, наконец.
— Господа, — я кивнул Перебинтованному и его сыновьям. — Подсобите вахмистру. По-быстрому.
Кряжистый мужик без лишних слов и пререканий поднялся. Парни-гимназисты тоже вскочили, хотя лица у них выглядели, прямо скажем, бледноватыми. Одно дело — рассуждать о спасении Империи, другое — таскать гниющие трупы.
Вчетвером, вместе с Тимохой, они аккуратно сняли тело поручика с верхних нар. Тимофей сноровисто, без лишней суеты и ложного пафоса, завернул Неверова в его же обтрепанную шинель. Плотно стянул грубой пеньковой веревкой, которую достал из своего бездонного вещмешка. Получился тугой, тяжелый куль. Специально для переправы Тимофей оставил длинный хвост веревки свободным.
Не знаю, как именно казак собирается перетащить тело. Но он — пластун. Может то, на что никто из пассажиров не способен.
Тимоха оказался прав. Буквально через пару минут поезд начал натужно гудеть и сбавлять ход. Забирался на крутой перевал. Старенький паровоз тяжело пыхтел, выплевывая густой дым, колеса проскальзывали на мерзлых рельсах. Скорость упала настолько, что эшелон теперь полз медленнее пешехода.
— Как спрыгну — толкайте куль прямо в снег, подальше от колес, — скомандовал вахмистр, наматывая свободный конец веревки на кулак. — Я его волоком по сугробу дотяну до передней площадки и наверх закину.
Перебинтованный подскочил к двери, напрягся. Створка теплушки с натугой откатилась. Внутрь с ревом ворвался ледяной маньчжурский ветер, мгновенно выдувая банный дух и спертый запах смерти.
Тимофей выглянул наружу. Оценил высоту сугробов вдоль насыпи. Затем, не раздумывая ни секунды, спрыгнул прямо в глубокий снег.
— Давай! — рявкнул он снаружи.
Перебинтованный с сыновьями подхватили тело с двух сторон, подтащили к самому краю и с силой спихнули вниз. Тяжелый куль с глухим стуком ухнул в плотный сугроб в метре от стальных колес. Промерзшая шинель скользила по снегу не хуже санок.
Тимофей, проваливаясь по колено, попер вперед как бурлак. Покойника волочил за собой.
Вахмистр быстро обогнал лязгающую сцепку, поравнялся с товарным вагоном. Одним слитным движением, ухватившись за ледяные железные поручни, взлетел на его открытую тормозную площадку.
Дальше началось то, от чего даже Перебинтованный одобрительно «крякнул», а остальные вообще прибалдели. В том числе и я.
Тимоха перекинул веревку через толстые чугунные перила, уперся сапогом в борт вагона и на одной только грубой, дурной медвежьей силе потянул груз снизу вверх. Секунда — куль перевалился через ограждение на площадку.
Тимофей надежно закрепил его, намертво привязав остатком веревки к чугунным стойкам тормозного штурвала, чтобы мертвеца не сбросило на ухабах.
Обратный путь вахмистр проделал так же лихо — спрыгнул обратно в сугроб, пропустил грохочущие буферы и на ходу ловко заскочил в распахнутую дверь нашей теплушки.
Когда тяжелая створка с грохотом закрылась, лязгнув металлическим засовом, в вагоне стало ощутимо чище, просторнее.
Я посмотрел на генерала Корфа и его жену. Они сидели на своих узлах, слишком близко к двери. В месте, которое даже при раскочегаренной буржуйке все равно продувалось ледяным холодом из щелей.
— Ваше Превосходительство, — обратился я к барону. — Полка освободилась. Перебирайтесь с супругой наверх. Там теплее. Подальше от сквозняка будете.
Генерал удивленно моргнул.
— Благодарю вас, князь. Вы… вы очень великодушны.
— Я практичен, генерал. Некоторые господа из этого вагона нужны мне живыми и здоровыми в Харбине. Имею, знаете ли, некоторые планы относительно будущего благоустройства нашей жизни. Воспаление легких вашей супруги в мои планы не входит.
Очкастый в пенсне тут же возмущенно запыхтел:
— Позвольте! Но это место… Я тоже мерзну! Здесь должна быть хоть какая-то справедливость! Очередь, в конце концов!
Нет. Этого умника пришибу до того, как мы окажемся в Харбине. Бесит меня неимоверно.
Я перевел на очкастого тяжелый взгляд.
— Очередь, уважаемый, осталась в Омске. Здесь есть только мое решение. Еще одно слово, и вы поедете в тендере. С углем. Вопросы?
Очкастый подавился воздухом, сжался и замолчал. Иерархия была установлена. Быстро, жестко, без сантиментов. Я — главный акционер. Остальные — миноритарии без права голоса.
Минут через тридцать поезд снова начал сбавлять ход. Но уже конкретно. Колеса заскрежетали, высекая искры.
— Полустанок какой-то, — доложил Тимофей, прильнув к щели. — Лес сплошной. И семафор закрыт. Воду, видать, брать будем.
Состав дернулся, остановился.
Я собрался снова лечь и провалиться в сон — не тут-то было. Снаружи, прямо у нашей двери, раздались громкие голоса. Возбужденные, злые. Хруст снега под множеством ног.
— Отворяй, служивый! К князю разговор имеется! — крикнул кто-то снаружи и гулко ударил кулаком по дереву.
Мы с Тимофеем переглянулись. Вахмистр мгновенно оказался у двери. Рука нырнула под шинель, легла на рукоять кинжала.
— Чего надобно? — рыкнул Тимоха. — Князь изволят почивать! Проваливайте!
— Не уйдем! Пусть покажется! Дело общее!