Маньчжурский гамбит. Пенталогия

Глава 6

Стук колес отсчитывал секунды моей новой жизни. Ритмичный, металлический, гипнотизирующий.

Та-тах, та-тах, та-тах…

Отличный, надо сказать, звук. Звук движения. В девяностые я любил ездить в поездах. Самолеты — это для тех, кто спешит. А в поезде под стук колес лучше всего думается. Выстраиваются схемы, просчитываются ходы.

Я лежал на нарах, укрывшись бобровой шубой, и чувствовал, как вагон наполняется теплом. Настоящим теплом.

Китайские кули загрузили в наш тендер отборный уголь — антрацит, судя по жару. Печка-буржуйка, до этого выдававшая лишь жалкие вздохи, теперь гудела, как реактивный двигатель.

Люди в теплушке оттаивали. В прямом и переносном смысле. Сбросили шали, расстегнули воротники. Но вместе с теплом пришла новая проблема.

Запах.

Если на морозе вонь гниющих тел и немытых подмышек как-то консервировалась, то сейчас, в разогретом воздухе, она начала раскрываться невыносимым букетом. И солировала в этом букете сладковато-тошнотворная нота. «Аромат» гангрены.

Поручик Неверов уже не стонал — он как-то мелко, булькающе дышал. С каждым его выдохом в теплушку вылетала порция яда.

— Господи… Сил моих больше нет! — сорвалась вдруг генеральша Корф. Жена барона сидела на узлах, прижимая к носу кружевной платочек, который уже не спасал. Лицо у нее было зеленоватого цвета. — Мы здесь просто задохнемся! Павел Александрович, вы же… вы же теперь за главного! Сделайте что-нибудь! Он гниет заживо!

Генерал Корф, чье лицо представляло собой один большой синяк после удара китайского приклада, слабо тронул жену за плечо:

— Машенька, полно тебе. Успокойся, душа моя. Офицер умирает. Имей сострадание.

— Какое сострадание, Володя⁈ — истерично взвизгнула она, срываясь на ультразвук. — Мы спаслись от китайцев, чтобы всем вместе погибнуть от трупного яда⁈ Или задохнуться от невыносимого запаха?

Супругу Корфа поддержал тот самый мужик в пенсне, похожий на учителя:

— А ведь баронесса, к прискорбию, права. Это вопиющая антисанитария. Мы все рискуем заразиться. Его необходимо… изолировать.

— Куда ты его изолируешь, умник? — хрипло подал голос кряжистый мужик с забинтованной головой.

Я пока так и не определил, кто он такой. Но судя по манере говорить — точно не из дворян. Скорее — обычный зажиточный крестьянин, который смог вырваться из деревни. Может, лавку свою имел. Не знаю. А вот сыновей он явно хотел уже пристроить в более успешную жизнь, раз отдал в гимназию.

— На крышу, что ли, привяжешь? — иронично поинтересовался Перебинтованный. — Человек за Отечество кровь проливал, а ты его, как пса, в снег?

Назревал классический «базар». Типичная склока в коммуналке. Только ставкой сейчас была человеческая жизнь.

Я молча слушал эту перепалку, не открывая глаз. Мысленно оценивал свой «коллектив». Вернее, на кого могу рассчитывать из этого коллектива, когда прибудем в Харбин.

Барон Корф — тут все понятно. Он теперь считает меня спасителем, а значит, не откажет никогда и ни в чем. Правда, есть один нюанс. Генерал так суетится вокруг своей маленькой, миниатюрной жены, что сразу видно — каблук.

Очкастый — скорее всего мелкий дворянчик. Или просто интеллигент. Тут еще такой вопрос — я не особо разбираюсь в рангах и статусах Российской империи. Бароны, князья, графья — это все понятно. А вот кто дальше, вниз по этой социальной лестнице — понятия не имею. Надо дать Тимофею задание. Пусть выяснит. Еще лучше — пусть составить список «полезных» людей.

В любом случае очкастый — пакостный тип. Все время недоволен. То ему не так, это — не этак. С «душком» человек. Нам такое не надо. Очень постараюсь, чтоб он исчез из моего окружения, как только прибудем в Харбин. И больше там точно не появился.

Дамочка в шали, которая постоянно ноет и причитает, — от нее никакого толку. Сразу вычеркиваем из списка возможных «друзей».

Все. Насчет остальных — никакого понимания. Просто серая масса, безликая толпа.

А! Нет. Есть еще княгиня Шаховская. Вот она вызывает у меня симпатию. Чёткая особа.

Сейчас, когда баронесса подняла неудобный вопрос про поручика, Шаховская сидела молча, словно каменная статуя. Обнимала свою беременную невестку.

Но ее недовольно поджатые губы и раздраженный взгляд, брошенный в сторону супруги генерала, однозначно говорили: «Помолчала бы ты, дура. Да, неудобно. Да, неприятно. Но не выбрасывать же человека на мороз только потому, что тебе плохо пахнет. Он ведь еще не умер».

Я приподнялся на локтях. Окинул взглядом присутствующих. Так как вопрос баронессы был адресован конкретно мне, отмолчаться не получится. Да и есть в этом смысл. Проблему с поручиком надо решать. Как? Пока не знаю.

Тимофей сидел у печки. Поигрывал кинжалом и ждал моей реакции.

Хрип на верхней полке внезапно прервался. Раздался долгий, свистящий выдох. И тишина.

— Всё, — глухо констатировал вахмистр, поднимаясь на ноги. — Отмучился раб Божий. Преставился перед Господом. Больше разговоров было.

В вагоне повисла тяжелая, липкая тишина. Генеральша в момент забыла, что две минуты назад выказывала недовольство. Она снова поднесла платок к лицу, уткнулась в него и тихо заскулила, причитая:

— Ох, горе-то какое… Царствие Небесное…

Я откинул шубу. Сел.

— Тимофей. Снимай его, — скомандовал будничным, ровным тоном.

— Куда девать, Павел Саныч? — Тимоха подошел к нарам.

Я на секунду задумался. Выкинуть в снег на ходу? Проще всего. Волки или бродячие псы сожрут до костей за пару дней. Никто и не вспомнит.

Но… не по-людски это. Не по понятиям. Парень воевал. Офицер. И пусть я плевать хотел на белое движение, оно мне вот точно ни в какое место не упёрлось, элементарное уважение к чужой смерти должно быть. Иначе мы тут все быстро в скотов превратимся. Забудем, как людьми называться.

— В шинель его замотай, Тимоха, — скомандовал я, глядя вахмистру в глаза. — Плотно замотай. Перевяжи ремнями или веревкой, чтоб не развалился. Надо покойника как-то на тормозную площадку перекинуть. А лучше — в тот грузовой вагон, что перед нами. Там минус двадцать. Замерзнет в камень, смердеть не будет.

Мужик в пенсне снова подал голос:

— Позвольте! Но как же отпевание? Христианский долг… Нельзя православного, как колоду дров, на мороз выкидывать! И потом, поезд едет. Как вы себе это представляете? На ходу? Кто за такое возьмется?

Очкастый с ехидной физиономией окинул взглядом всех присутствующих. Естественно, у пассажиров нашего вагона не возникло желания исполнять подобные фокусы.