Маньчжурский гамбит. Пенталогия

Глава 18

Дорога до резиденции Дин Сяна заняла минут сорок. Дольше, чем в первый раз. Еремей гнал Марусю резво, но улицы Харбина напоминали растревоженный муравейник. Извозчики, рикши, телеги с углем, клерки, спешащие по своим делам. Куда их всех черт несет в такую рань⁈ Время едва перевалило за восемь. И почему именно в сторону, куда надо мне?

Я чувствовал, как глухое раздражение перерастает в откровенную злость. Утро однозначно не задалось. Сначала этот грузинский граф Монте‑Кристо со своими лекциями о чести и благородстве. Меня сто лет никто не учил уму‑разуму. Меня настоящего, конечно.

Потом – дурная девчонка Манью, которой плевать на правила конспирации. И на мои приказы, судя по всему, тоже.

Эти люди словно не понимают простых вещей: мы ходим по краю пропасти. Шаг влево, шаг вправо – даже не расстрел. Просто сожрут с потрохами и все. А они продолжают играть в гордых девиц и благородных мучеников.

Наконец из‑за поворота показался знакомый каменный забор с коваными воротами.

Еремей натянул вожжи. Пролетка остановилась. Тимоха спрыгнул на брусчатку, одернул пальто и направился к часовым. Бравые ребята с важным видом охраняли въезд на территорию особняка. Не прошло и пары минут, как вахмистр вернулся с нерадостными новостями.

– Нету барина дома, Павел Саныч, – доложил казак. – Охрана говорит, господин Дин Сян еще до рассвета изволил отбыть по срочным государственным делам.

– Делам⁉ – я раздраженно посмотрел на Тимоху, будто это лично он виноват в отсутствии Сяна. – Какие у этого бонзы могут быть дела?

Вахмистр мое состояние прекрасно видел, а потому старался говорить спокойно, чтобы не бесить «его сиятельство» еще сильнее.– На товарный двор Центрального вокзала он укатил, Павел Саныч, – ответил Тимофей ровным голосом. – Начальник караула сболтнул, там ночью беда приключилась. Сразу три тяжелых вагона с углем сошли с рельсов прямо на главной горловине. Все поезда, что на юг идут, встали намертво. А господин Дин – глава коммерческого управления всей зоны КВЖД. Сами знаете. Вот и помчался лично разбираться с бедой.

Вот же сука. Забавно получается. Прямо знак свыше какой‑то. Не лезь, мол, князь, в эти игры. Ну уж нет. В мои планы входит встреча с чинушей, и она состоится.

– Еремей! – крикнул я вознице. – Разворачивай. Гони к Центральному. Туда, где товарный двор.

Тимоха запрыгнул в пролетку и мы помчали в промышленную часть города.

Огромная сортировочная станция бурлила. Гул стоял невообразимый. Лязгали буфера, шипел стравливаемый пар. Русские машинисты орали на китайских сцепщиков, те отбрехивались в ответ. Самое любопытное, что первые не очень хорошо знали местное наречие, а у вторых имелись явные проблемы с великим и могучим. Но при этом они прекрасно понимали друг друга, потому как общались исключительно бранью.

Еремей остановил экипаж у здания распределительной конторы. Я выскочил из пролетки и быстрым шагом направился к путям. Тимоха неотступно следовал за мной.

Чтобы найти в этом хаосе чиновника столь высокого ранга, нужно следовать простой логике: где самая задница, там и он. Его же не просто так вызвали на место аварии. Мимо нас пробежал путеец в промасленной тужурке, с зажатым под мышкой сигнальным фонарем. Мужик отчаянно спешил, но Тимоха, не дожидаясь моего приказа, успел вытянуть свою ручищу и сгрести его за шиворот.

Железнодорожник от неожиданности остановился так резко, что его по инерции откинуло назад. Фонарь едва не улетел на землю.

– Пусти! Ты чего… – взвизгнул он, пытаясь вырваться.

– Тихо, мил человек, – ласково, с улыбкой пробасил вахмистр. – Вагоны с углем где с рельсов слетели?

Путеец затравленно стрельнул глазами на огромного казака, потом перевел взгляд на меня. Оценил шубу, которую я не стал застегивать, дорогой костюм, холодное лицо и общую недобрую атмосферу, исходящую от нашей парочки.

– Т‑третий путь! Вон туда, за кирпичные пакгаузы, где главная горловина! – зачастил мужик, тыча испачканным мазутом пальцем в густую серую пелену паровозного дыма. – Туда ступайте.

– Благодарствую, добрый человек, – Тимоха разжал пальцы, путеец пулей рванул вперед.

Я коротко кивнул вахмистру, и мы двинулись в указанном направлении.

На третьем пути действительно творился настоящий сумасшедший дом. Три тяжелых грузовых вагона сошли с рельсов. Два из них завалились на бок, рассыпав по насыпи горы черного угля. Вокруг суетились десятки рабочих с лопатами и ломами. Стоял отборный трехэтажный мат. Частично на русском, частично – на китайском.

Чуть в стороне, на деревянном перроне возле служебного вагона, замер Дин Сян, одетый в добротное европейское пальто с каракулевым воротником и теплую шапку. Чиновник что‑то коротко, резко вычитывал начальнику станции – тучному, седоусому мужчине в форменной шинели путейского ведомства. Железнодорожник стоял навытяжку и отчаянно потел со страху. Он то и дело нервно промокал лоб платком, с периодичностью в одну минуту кланялся начальству.

По бокам от Дина, грамотно отсекая его от суетящейся рабочей толпы, замерли трое телохранителей. На этот раз сопровождавшие сановника бойцы выглядели подчеркнуто неприметно. На каждом – простая черная куртка, темные штаны. Если бы не их напряженные взгляды, сканирующие людей вокруг, и не подумаешь, что это личная охрана Сяна. При нашей последней встрече пафоса и понтов было значительно больше.

Я подошел ближе. Один из парней дернулся было в мою сторону. Тимофей моментально переместился вперед, перегораживая охраннику путь. В следующее мгновение мое появление заметил сам чинуша. Он резко прикрикнул на бойца, что‑то отрывисто сказал ему по‑китайски. Тот тихонько сдал назад.

– Князь Арсеньев? – Дин Сян демонстративно повернулся к начальнику станции спиной, подошел ко мне. На его лице читалось искреннее удивление, – Не ожидал увидеть вас здесь. Далеко не самое приятное место для встреч.

– Рад приветствовать, – я коротко кивнул. – К сожалению, вовсе не желание светских бесед привело меня в это место. Искал конкретно вас. Вопрос не терпит отлагательств. Был возле вашего дома, но мне сообщили, что вы решаете проблему на линии.

Чиновник обернулся, посмотрел на заваленные вагоны. Затем зыркнул в сторону истекающего потом начальника станции. Тот теперь стоял изваянием и боялся пошевелиться, даже платок ко лбу перестал прикладывать. С поклонами тоже подугомонился.