Страница 29 из 93
* * *
На следующее утро Петр Андреевич отправился в окружной суд. Местный следователь титулярный советник Николай Дмитриевич Сидоренко встретил его приветливо:
– За шо хотите спросить, коллега? – речь выдавала коренного одессита.
– За одного вашего подследственного по кличке Холера, – в жанре местной речи пояснил Железманов.
– Есть такой, в миру он Мартулин Павел Ефремович. Вероисповедания православного, возраст 47 лет, специализируется на кражах в церквях.
– Много за ним числится?
– Сейчас мы его арестовали за то, что он смахнул кружку с пожертвованиями в костеле на Екатерининской улице в свой карман.
– А он только пожертвования ворует?
– Не понял?
– У него были в его творческой биографии кражи икон?
– Было, несколько лет назад его судили именно за это.
– Мне бы поговорить с ним.
– За шо?
– Есть интерес, – и Петр Андреевич начал рассказывать историю, которая привела его в Одессу.
Коллега выслушал с интересом, но перспективу получить пользу от разговора оценил скептически:
– Вы таки поверили, шо он перед вами покается, как монах на исповеди?
– А вдруг?
– Ладно, я не возражаю. Поехали вместе в тюрьму, я постараюсь сделать этого господина более внимательным к вашим словам.
Следователи отправились в тюрьму. Дорога была не близкая, тюрьма располагалась вне исторической части города, по Люстдорфской дороге, за Чумкой. Чумкой в Одессе называют большой зеленой холм, на котором растут деревья. С виду это милый садик на возвышенности. На самом деле – большая братская могила, в которой захоронены жертвы очередной эпидемии чумы, кои случались в Одессе регулярно.
Сам тюремный замок тоже не вызывал позитивных эмоций: большой, темного кирпича, он был воплощением тревоги и отчаяния.
– Как в Питере, настоящие одесские «Кресты», – прокомментировал Петр Андреевич.
– А вы бывали в столице? – спросил Сидоренко.
– Нет, не довелось. Мне мой друг рассказывал, он учился в училище правоведения в Питере, – пояснил Железманов. – Там также в центре стоит большая башня, а от нее идут четыре корпуса.
После оформления необходимых документов следователи стали ждать в помещении для допросов Холеру. Тот появился с недовольным видом:
– За шо беспокоите? Поспать не дадут.
– Вот разговор тут до тебя есть, – начал Сидоренко.
– За шо говорить будем?
– Вот он тебе все объяснит, – кивнул в сторону Петра Николай Дмитриевич.
– И шо, ты за то сюда приехал? Часом не пешком ко мне издалека шел? – повернулся в сторону Петра Холера. Вид его не выражал никакого беспокойства.
– Не переживай, не пешком. А как ты понял, что я приезжий?
– Так ты на себя посмотри, белый, как брюхо камбалы, – пояснил арестованный. Действительно, цвет лица Петра, мягко говоря, отличался от загорелых лиц одесситов. А Холера милостиво предложил:
– Ладно, звони
22
, шо у тебя случилось? Шо у тебя за гембель??
23
– А за шо ты решил, что у меня гембель?
– Таки шо тебе в даль переться? Ты не из Питера?
– Нет, из Рязанской губернии. А позвонить с тобой я хочу за вот какое дело, скажи, месяц примерно назад, пока еще ты не попался с кружкой пожертвований в костеле, не делал ли кто в вашей среде одесских клюквенников заказ на кражу из церкви в центре России, например, в Рязанской губернии?
– Шо? На одну минуточку это же далеко? – развел руками Холера.
– Да, далеко, но все же, вспомни – никто не появлялся, кто пытался найти человека, чтобы ехать в Рязанскую губернию и ограбить храм там?
– Не делайте мне смешно: переться за сотни верст из-за кражи – это не фунт изюма. Я тебе без второго слова скажу: таких заказов не было.
– А если хорошо подумать? – настаивал Железманов.
– Не делайте мою голову беременной, чего не было, того не было, – продолжал настаивать на своем арестованный.
К разговору присоединился Сидоренко:
– Слушай сюда, Холера, я, конечно, понимаю, шо тебе не уютно рассказывать за своих знакомых. Догадываюсь, что они не очень этого желают. А тебе фасон держать надо. Однако ловите ушами моих слов. Тебе сидеть на киче
24
долго, но и сидеть можно по-разному, – на местном диалекте он начал убеждать арестованного.
– Не капайте мне на мозги, а то они у меня скоро поверх канотье лежать будут, – отрезал Холера.
– Так шоб мозги на канотье вылезли, надо, шоб были как минимум две вещи: эти самые мозги и канотье. Но канотье у тебя никогда не было, а сейчас, смотрю, и мозгов нет. Лучше слухай в оба уха, шоб твой кецык
25
удачи мимо не прошел и его еще кто-нибудь не словил.
– А я интересуюсь знать, в чем мой гешефт
26
? – пошел, наконец, клюквенник на сближение.
– Ты можешь получить немножко снисхождения по своему делу, – заявил Сидоренко.
– Отпустишь?
– Щас!
– А шо тогда? Марципанов в камеру пришлешь?
– Таки может и пришлю! Я могу делать твое пребывание в камере более радостным, казенные харчи и разбавить можно.
– А тебя какой гэц
27
укусил, шо ты стал делать так щедро?
– Таки надо очень. Ну, вспоминай, никто такого заказа делать не пытался?
– Нет, говорю я, не абы как. Шоб я треснул!
– А может ты слышал, что кто-то из ваших рассказывал за такой заказ? – включился снова в разговор Железманов.
– Нет, вы мне просто начинаете нравиться! Я все дорогу говорю, шо не было такого, – всплеснул руками Холера.
Еще около получаса следователи пытались добиться от арестованного информации по поводу заказа. Однако тот твердо стоял на своем: подобного заказа не было.
– Мне кажется, шо он не лечит нас, – заключил Сидоренко, когда коллеги вышли на улицу. – Дело, конечно не в ослаблении режима, на которое я намекнул, просто я уже с ним некоторое время работаю, ловлю момент, когда он врет или правду говорит.
– Да, мне тоже под конец показалось, что все-таки он не врет, – согласился Петр Андреевич.