Тимур и его отряд

Глава 3

Непростой фотограф

Федор Степанович Проскурин, или попросту дядя Федор, так его звал я, когда он приходил к нам в гости, работал в фотоателье на углу Марата и Разъезжей улицы. Он делал снимки на документы, праздничные и семейные фотографии, а в свободное от ателье время гулял по городу и снимал на свой портативный фотоаппарат «Фотокор № 1» все что ему нравилось.

Эти снимки он предлагал в разные журналы и газеты и иногда их публиковали.

Помню как приходя к нам в гости, он гордо дарил отцу очередной выпуск «Ленинградского рабочего». Газета пахла свежей типографской краской, а в ней на первой полосе его снимок только запущенного в эксплуатацию паровоза серии «О», построенного на Пролетарском паровозоремонтном заводе.

Мой отец познакомился с дядей Федором на Империалистической. Дядя Федор был старше его лет на десять, и к тому моменту, когда отец пришел на фронт, воевал уже несколько лет.

Тогда-то к нему в руки и попала первая трофейная фотокамера Zeiss ikon volta. Однажды он показывал ее мне, поэтому я хорошо запомнил марку.

Дядя Федор еще говорил тогда, что вот немчура враги страшные, а технику делают хорошую.

Потом они вместе воевали на Гражданской войне, и дядя Федор уже тогда начал снимать на трофейную камеру. Она была очень громоздкая. Тяжело ее было с собой таскать, но он никогда с ней не расставался. Это и определило его будущую профессию. Он решил, что закончится война, и он станет фотографом.

Отец говорил, какие фотографы, когда страну из руин поднимать надо.

Дядя Федор возражал: поднимать это хорошо, но надо чтобы кто-то этот процесс поднятия фиксировал для истории. Чтобы потом потомки смотрели на фотографии и не забывали, какой ценой досталась им эта страна. И никогда не допустили ни капиталистического произвола, ни новой Гражданской войны.

Папа не сразу, но все же соглашался с ним. Говорил, что у каждого свой путь, и своя задача в деле построения Социалистического государства Рабочих и Крестьян.

После смерти отца дядя Федор продолжал приходить к нам в гости. Как мог помогал маме. Своей семьи у него не было.

Но в последние несколько месяцев он перестал приходить. Не знаю уж что там у него случилось. Может сильно был занят по работе или болел. Мама не говорила, а я не спрашивал.

Мы пришли на Разъезжую улицу. Свое название она получила еще в начале восемнадцатого века. Здесь находились конюшни извозчиков и отсюда они разъезжались на работу. Сейчас ничего не осталось от тех конюшен, но извозчики остались, хотя их с каждым годом становилось все меньше и меньше.

На другой стороне улицы Марата стояла пролетка. На козлах, сложив руки на груди крестом дремал извозчик. На лицо был надвинут картуз, так что было не разобрать спит он или притворятся. Хотя с чего бы ему притворятся?

Мы подошли к витрине с образцами фотографий, толкнули дверь под вывеской «ФОТОАТЕЛЬЕ» и вошли внутрь.

Прозвенел дверной колокольчик, предупредивший сотрудников о новых клиентах, и из-за черной бархатной портьеры вышла женщина в простом сером платье, подпоясанном черным ремешком.

— Добрый день, товарищи. Какие фотографии вам нужны? — вежливо спросила она.

— Нам нужно с Федором Степановичем увидеться, — сказал я.

— Вам придется немного подождать. Федор Степанович занят, но скоро освободится. Я ему передам, что его ждут.

Она зашла за портьеру и тут же послышалось тихое невнятное бормотание. Потом она вернулась в зал, села за большой дубовый рабочий стол, раскрыла книгу учета и стала что-то записывать, сверяясь с записями в тонкой тетради.

Когда ты юн и полон энергии любое ожидание кажется вечностью.

Я сел на стул и стал разглядывать фотографии на стенах. Славка последовал моему примеру, а Катька достала из сумочки потрепанный томик с надписью на корешке «Как закалялась сталь».

Пашка же не мог найти себе место. Он расхаживал из стороны в сторону, то и дело посматривая на улицу через стекло. Наконец он не выдержал и заявил:

— Не понимаю я. Чего это на улицах до сих пор извозчики делают? Это же пережиток старого строя. В городе давно уже машины с шашечками ездят. Форды и ГАЗы, а тут извозчик. Давно пора лошадей на покой, если старая, а если молодая, то в кавалерийский полк зачислить.

— Пашка, сядь, не мельтеши, — надоела мне наконец его суета.

Пашка тут же послушно сел, но продолжал ворчать себе под нос что-то про современное таксо и старых извозчиков.

— Что ты разошелся как старая галоша? Чем тебе извозчики мешают? — сделал я замечание Пашке.

Он не успел мне ответить.

— Ух ты, как вас тут много. Пламенный привет, Тимур. Рад тебя видеть. Но ты, наверное, по делу? — приветствовал нас дядя Федор, вышедший из-за портьеры.

Федор Степанович Проскурин был видным мужчиной среднего возраста, склонным к полноте, с густой седой шевелюрой, с аккуратной боцманской бородкой без усов и веселыми серыми глазами, выглядывающими из-под очков. Когда он делал снимки, то сдвигал очки на лоб и потешно щурился, вглядываясь в окуляр объектива.

— Да мы по делу пришли. Можно с вами наедине поговорить, — попросил я.

В родном времени в прежней жизни я бы, конечно, не к старому фотографу за советом пошел, а отдал бы этот платок специалистам, которые подобрали бы ключик к зашифрованному посланию.

Они бы отсканировали изображение, а затем пропустили бы его через дешифраторы. Но в этом времени у меня не было подобных инструментов, поэтому приходится обходиться подручными средствами.

— Да, конечно, заходите ребята, — сказал дядя Федор, приподнимая полу бархатной портьеры.

— Оленька Евгеньевна, не пускайте никого. Я какое-то время буду занят, — попросил он свою помощницу.

— Да, конечно, Федор Степанович, — ответила она ему, не отрываясь от заполнения книги учета.

Я вошел в комнату, где по центру стоял большой деревянный штатив, на котором размещался фотографический аппарат с черной накидкой. Напротив аппарата стояло большое резное деревянное кресло, изящный журнальный столик, а позади типографские фоны, на прикрепленной к стене стальной штанге.

Фоны можно было менять, подбирая под желание заказчика. Сейчас висело изображение морского побережья с пальмами и ярким солнцем.

Я думал мы будем разговаривать здесь, но дядя Федор повел нас в соседнюю комнату, которая оказалась его рабочим кабинетом и одновременно проявочной.