Страница 30 из 77
Я с Пашкой переглянулся. Беспризорники, конечно, народ подозрительный, уличный, который и разными бытовыми преступлениями не брезговал. Как говорится, дают — бери, бьют — беги. Но и оставаться на улице было опасно. Наш преследователь обнаружит подвал пустым, заподозрит нехорошее и отправится на наши поиски.
Я первым вошел в дом. Пашка за мной.
Сначала нас обняла темень. Мы прошли узким коридором вслед за Воробьем и вышли в большую комнату, по центру которой стоял большой продавленный старый диван с вытертой засаленной обивкой, два старых, удивительно, что целых дореволюционных стула и несколько табуреток. На диване вольготно раскинулся вожак беспризорников.
На полу стояла керосинка, походный котелок с каким-то варевом, от которого поднимались вкусные ароматы, и старая гитара с бантом на грифе.
В дальнем углу стояла самодельная буржуйка, с трубой выходящей сквозь дыру в окне наружу. Рядом друг на друге стояли ящики, в которых виднелись папиросы марки «Бокс» и «Ракета».
По всей видимости сбытом этого курева и пропиталась эта банда.
На стене напротив окна виднелся плакат, на котором мальчишку беспризорника держал за руку милиционер. Над ними была надпись:
«Улица не воспитает! Воспитает труд и школа!»
— Вы чего совсем наивные. За вами хвост всю дорогу болтался. Мужик подозрительный. На фраера не похож. Но и не из блатных. С виду опасный. Вы только в дом юрк, а он через пару минут за вами. Идет тихо, крадется. Нам сразу не понравилось. Не хорошее задумал. Вот мы и порешили, что Воробей пойдет проверит, — сказал вожак, улыбнувшись щербатым ртом.
— Мы не видели слежки, — честно признался Пашка.
— Фраера что ли? — спросил вожак.
— Пионеры, — сказал я с вызовом.
— Пионеры, дело хорошее. Но не наше. Мы люди вольные. Свободой дышим. Я Чеснок, — представился вожак стаи.
— Почему Чеснок? — не удержался от вопроса Пашки.
— Потому что честный дюже. И никому спуску не даю, — ответил он. — Чего вы в том доме забыли?
— Гуляли. Подумали, что дом хороший для трудовой коммуны, — сказал я.
— С какого района будете, залетные? — продолжал он допрос.
— С улицы Марата, — с вызовом ответил Пашка.
— Эк, вас далеко засквозило. Чего на родной Марата домиков свободных мало? К нам поперлись?
— Видно мало. Вот к вам и поперлись, — я держался смело и где-то дерзко.
Но с этим народом по-другому было нельзя. Это тертые калачи, воспитанные улицей.
Когда-то они жили в семьях, потом жизнь разрушила то, что у них было, и они вынуждены были оказаться на улице. Но это уже не были дети Гражданской войны. Это были дети коллективизации и других социальных трудностей процесса ломки старого строя и установления нового строя социальной справедливости.
Они догуливали последние свои деньки на свободе. Уже комиссары в больших кабинетах решали, как окончательно покончить с беспризорностью, как всем дать крышу над головой и пропитание, да приучить к труду на пользу молодого советского государства.
— Проходите. Садитесь. Не тушуйтесь. Шамать будете? — предложил Чеснок.
— Мы не голодные, — ответил я за двоих, хотя Пашка с подозрительным любопытством смотрел на варево в котелке.
— Дело хозяйское. А мы похарчимся. Шкет наклади нам по полной, чего ты там скухарил, — распорядился Чеснок.
Самый маленький из всей компании схватил тарелки и стал накладывать в них кашеобразную субстанцию из котелка.
Чеснок сказал:
— Не знаю уж, что там от вас хочет этот мужик, но явно не червонцами одарить. Думаю, вам с ним встречаться не резон. Нехороший он человек, опасный. Я такую породу за версту чую. Из старого режима он людишек. Такому человека сожрать раз плюнуть. Не поперхнется даже. Он даже похож на пса, на бульдога. У того мертвая хватка. Вцепится, не оттащишь. Так что перекантуетесь у нас. Когда он уйдет, пойдете по своим делам.
— Договорились, — сказал я.
— Падайте там.
Чеснок показал на два свободных кресла.
Мы сели. Ребята взяли по тарелке из рук Шкета, расселись на свободные места и стали хлебать железными ложками варево.
Ели они молча и жадно. Видно было, что пищу они ценят, потому что добывают сами, а не живут на всем готовеньком, как некоторые.
Когда они наелись, Чеснок сыто рыгнул и сказал:
— Воробей, спой свою жалостливую.
Наш спаситель Воробей тут же вскочил, схватил в руки гитару, поставил ногу на табурет и затренькал жалостливую мелодию. Вскоре он запел:
— Ох, жизнь моя зараза!
Живу я, не тужу.
Глотаю дым фабричный
И кошек тормошу.
На улице родился,
По улицам бродил.
Кому-то пригодился.
Кому-то угодил.
Пел он с чувством, со знанием дела, при этом с закрытыми глазами. Заслушаешься. Настоящий городской трубадур.
Кого-то объегорил.
Кого-то обобрал.
На улице холодной
Любовь свою познал.
Ох жизнь моя лихая,
Бродяжья жизнь моя.
Судьба моя кривая
Городского воробья.
Он умолк, а Чеснок захлопал в ладоши радостно. Очень ему понравилось пение.
— Талант, братиш. Он эту песню сам написал. Люба мне эта песня.
— Чеснок, у нас там на улице товарищ ждет. Переживает. Позовите ее к нам, чтобы она на глаза Бульдогу этому не попалась, — попросил я.
— Где стоит? Рисуй пейзаж.
Я сказал. Чеснок отправил за Катей Шкета, как самого юркого и неприметного. Вскоре они вернулись вдвоем.
Увидев девушку, парни разулыбались, словно на премьере кинокомедии, но Чеснок наметившуюся было вольницу прервал.
— Ша, ребята, держите себя в узде. Миледи, держите место.
Он уступил место на диване, а сам подошел к окну и выглянул наружу.
— Кто за домом следит?
— Хромуля, — ответил Воробей.
— Хорошо. Хромуля вашего не упустит. Сразу доложит, когда клиент свалит за горизонт.
Катя посмотрела на меня вопросительно. Она не понимала, где оказалась и почему.
Я жестом показал ей, что потом все объясню.
Мы просидели в гостях у Ченоска и его ребят часа два
За это время мы узнали, что они сами ребята не местные. Приехали с Кубани. Решили попытать счастье-удачу на берегах Невы.
Сейчас живут за счет продажи курева, которые берут у старого барыги на реализацию. Червонцев золотых не глотают, но и голодать не приходится.
До осени здесь поживут, а там может снова к теплым краям потянутся.
Пришел Хромуля, прозвище свое он получил за то, что прихрамывал на левую ногу, и доложил:
— Объект покинул дом, горизонт свободен.