Страница 14 из 77
— Дверь была открыта. Мы подумали ателье открыто. Рабочее же время, — ответил я.
— А помощницы Проскурина не оказалось на рабочем месте. Вас это не удивило?
— Нет. Мы же не знаем ее рабочего расписания.
— Хорошо. Заметили ли вы что-то необычное в ателье? Что-то что бросилось в глаза?
— Да нет. Вроде все как обычно. Ничего такого, — неуверенно ответил я.
— Ну как это ничего такого. Одежда уличная была свалена в кучу на диван. Хотя накануне она аккуратно висела на вешалке. Так же на рабочем столе помощницы фотографа лежало все не на своем месте. Накануне у нее все по стопочкам было разложено. Бумажка к бумажке, а тут беспорядок какой-то, — неожиданно возразила мне Катька.
— Да Ольге Евгеньевна тоже об этом говорила. А ты я смотрю наблюдательная девушка, — похвалил Катю товарищ Сахаров.
— Заметили ли вы что-то странное на убитом? Положение тела? — спросил он.
— Да нет ничего такого, — задумчиво ответила Катя.
— Хорошо. Вам есть что добавить к сказанному? — Сахаров обвел нас взглядом, пытаясь вчитаться в лица.
— Нет, — дружно ответили мы.
— Тогда подпишите здесь, что записано с наших слов верно. Дата и подпись. И как говорится, матч окончен. По крайней мере этот матч.
Мы по очереди подходили к столу, внимательно сверялись с записями Сахарова, после чего ставили подпись. Когда с формальностями было покончено, он убрал опросной лист в папку, завязал ее и сказал:
— С этим вопросом пока все понятно. Вернее, не понятно ничего. Но вы у меня еще по-другому делу проходите. И нужно нам сделать одно важное дело, — сказал товарищ милиционер Сахаров. — Наш пострадавший пришел в себя, сейчас он в здравом уме и твердой памяти. Поэтому надо для подтверждения ваших слов устроить вам встречу. Простая формальность, но служебно необходимая, как переигровка в решающем матче после ничьей. Поэтому я сейчас подготовлю транспорт и съездим в больницу. Сидите, ждите.
Как только Сахаров вышел из кабинета, Катька сказала:
— Когда милиционер спросил про положение тела, я тут же вспомнила. Фотограф лежал, раскинув руки, но как-то неправильно раскинув. Одной рукой он словно показывал на что-то. Палец указательный у него был вытянут вперед.
— На что он там показывал? — заинтересовался я.
— Сейчас. Сейчас. Попробую вспомнить, — Катя зажмурила глаза, пытаясь мысленно вернуться на место преступления. Она заводила руками по сторонам, словно ощупывала воображаемое пространство, расставляя предметы интерьера по местам. — Так. Так. Это тут. Это вон там.
Она резко открыла глаза и сказала:
— Фотограф указывал рукой на шкаф. Там шкаф стоит книжный. Зачем в ателье книжный шкаф?
— Федор Степанович всегда читать любил, — сказал я, а Пашка добавил:
— Да и для антуража. Захочет кто-нибудь умную фотографию сделать, а вон тебе и шкаф с книгами разными, пожалуйста.
— Получается что-то в шкафу есть, о чем Федор Степанович нам хотел рассказать, — сказал задумчиво я.
— Получается так, — согласилась Катька.
— А почему нам? — засомневался я. — С чего вы вообще решили, что фотографа убили из-за нас?
— Кому еще интересен старый фотограф? Неужели ты всерьез думаешь, что кто-то обиделся на него за неудачно сделанный портрет? — возразил мне Пашка, но продолжить не успел, вернулся Сахаров.
— Все готово. Поехали.
Мы вышли на улицу, где у дверей нас уже ждал автомобиль. Сахаров открыл заднюю дверь, и мы втроем забрался внутрь. Сахаров сел на переднее сидение рядом с водителем.
Водителем был незнакомый милиционер, младший лейтенант, если судить по нарукавному знаку.
Ехали мы минут двадцать. На трамвае до больницы добираться значительно дольше, а тут никаких остановок, прямая дорога без пробок, до боли знакомых мне по двадцать первому веку.
В больнице Сахаров нас без всяких задержек провел к палате задержанного, где на стуле сидел охранник. Сержант читал книгу. На серой обложке, перечеркнутой четырьмя бороздами, было написано Н. Г. Смирнов «Джек Восьмеркин американец». Книжку я эту не читал, а вот в предыдущей жизни смотрел веселый фильм.
При виде начальства сержант вскочил, не зная куда деть книгу, и бросил ее на стул.
— Вольно, товарищ милиционер. Как там больной?
— Нормально. Лежит.
— Никто им не интересовался? — спросил Сахаров.
— Да вот только эти ребятишки вчера приходили, — ответил сержант.
— Вот как, — Сахаров вопросительно посмотрел на меня, и я тут же ответил:
— Узнавали, как здоровье потерпевшего. Но нас к нему не пустили. Сказали еще слаб.
— Понятно, — сказал Сахаров и посмотрел на сержанта.
Тот тут же подтвердил наши слова.
— Потерпевшего вашего зовут Виктор Стуков, — сообщил нам Сахаров.
Он первым вошел в палату. Мы за ним.
В узкой палате стояла одна койка, рядом прикроватная тумбочка с граненным стаканом в подстаканнике, тарелкой, на которой лежал ломтик хлеба и надкусанное яблоко, и двумя стульями.
Сахаров тут же уселся на один стул. Нам он сесть не предложил, да и некуда тут садится. Не втроем же на единственно свободный стул.
Мы встали возле двери и уставились на больного. Он сел в кровати, придерживая одной рукой одело и посмотрел на нас.
У него было худое изможденное лицо заядлого курильщика, об этом и говорили подпаленные с желтизной усы.
Желтые пытливые глаза буравили меня насквозь, словно он пытался разглядеть ответы на какие-то незаданные вопросы.
— Знакомы ли вам эти молодые люди, Виктор Васильевич?
— Ну как знакомы. Помогли они мне. От смертушки спасли. А то замудохали бы меня окончательно. А так вот жив, почти здоров. А лично я с ними, конечно, не знаком. Не довелось как-то. Но ребята хорошие. Спасибо им.
Стуков приложил левую руку к груди в знак благодарности, но его желтые глаза смотрели холодно с вызовом.
Не нравились мне его глаза.
— Значит, раньше вы с этими ребятами знакомы не были? — еще раз уточнил Сахаров.
Он держал на коленях блокнот, в который записывал все, что говорил пострадавший.
— Да откуда. Я же говорю в первый раз их тогда увидел.
— А что вы делали на улице Марата? — спросил Сахаров.
— Я шел к старому другу. Он на углу Разъезжей и Марата живет.
На углу Марата и Разъезжей находилось ателье Проскурина. Это что просто совпадение.
— Как зовут вашего старого друга? — спросил Сахаров.
Стуков назвал фио, и товарищ милиционер записал информацию.
— Как вы думаете, почему на вас напали? Что хотел от вас нападавший?