Страница 39 из 48
ГЛАВА 30
ГЛАВА 30
ГЛАВА 30
Максим
Я приехал к матери без предупреждения. На этот раз не в десять утра и не в приличное семейное время, а вечером, когда у неё обычно собирались либо близкие подруги, либо она сидела одна в своём зимнем салоне с книгой, чайной парой и полным ощущением, что мир всё ещё поддаётся управлению. Сегодня мир ей поддаться не должен был. Дверь открыла домработница, бледная уже от одного моего лица.
— Людмила Прохоровна у себя…
— Я знаю.
Я прошёл без приглашения. Мать сидела в кабинете. На столе — папка с благотворительным фондом, очки, лампа, идеально ровная стопка каких-то писем. Она подняла голову и несколько секунд молча смотрела на меня.
— Ты всё хуже выбираешь время для визитов, — сказала наконец.
Я бросил телефон на стол перед ней. На экране был открыт тот самый вброс.
— Это твоя работа?
Она скользнула взглядом по тексту. Лицо не изменилось.
— Ты правда считаешь, что я общаюсь с анонимными каналами?
— Я считаю, что ты способна запустить версию через тех, кто любит делать это за тебя.
Мать сняла очки.
— Следи за формулировками.
— Нет, мама. Теперь ты будешь следить за своими действиями.
В её глазах промелькнуло раздражение. Слабое, но я увидел. Хорошо. Пусть хоть раз почувствует, что тон задаёт не она.
— Я защищаю семью, — сказала она холодно. — Всегда.
— Ты не защищаешь. Ты переписываешь реальность под себя.
— Если бы я этого не делала, наша фамилия давно бы утонула в ваших слабостях.
Я сделал шаг к столу.
— Ты слышишь себя?
— Я слышу слишком хорошо, Максим. В отличие от тебя. Ты позволил какой-то девочке стать центром своей жизни, потом не справился, потом завёл ребёнка на стороне, потом потерял контроль над женой, любовницей, прессой и собой. И теперь хочешь сделать меня виноватой?
Я смотрел на неё и вдруг удивительно ясно видел источник многих своих уродств. Не в генах даже. В воздухе. В системе. В том, как я рос рядом с женщиной, для которой чувства всегда были инструментом, а любовь — управляемой слабостью, допустимой ровно до тех пор, пока не мешает конструкции.
— Ты вмешивалась в лечение Насти, — сказал я. — Ты скрывала часть информации. Ты позволила ей думать, что проблема в ней.
— Я позволила тебе не разрушиться раньше времени, — резко ответила мать. — Потому что мужской фактор для таких мужчин, как ты, не медицинский вопрос. Это удар по самоощущению. И да, я считала, что лучше пусть эта тема останется между взрослыми людьми, чем превратится в вашу супружескую истерику.
Мир на секунду стал совершенно тихим. Я услышал только собственное дыхание.
— Между взрослыми людьми? — повторил я. — А Настя тогда кто? Ребёнок? Кукла? Функция? Ты решила, что ей можно не говорить о её же жизни?
— Я решила, что кто-то должен думать головой.
Я наклонился к столу. Медленно. Так, чтобы каждое слово легло точно.
— Никогда. Больше. Не смей. Прикасаться. К её жизни.
Мать смотрела на меня снизу вверх. Не испуганно. Почти с сожалением.
— Уже поздно, сын.
Да. Поздно. Чудовищно поздно. Но что-то во мне всё ещё рвалось сделать хоть что-нибудь.
— Ещё один вброс про неё, — сказал я. — Ещё одна попытка через прессу, связи, врачей, знакомых, подруг, кого угодно — и я сам вынесу всё наружу. С твоим участием. Поимённо.
Вот тут она наконец изменилась в лице. Совсем немного. Но для Людмилы Прохоровны и этого было достаточно, чтобы понять: я не блефую.
— Ты угрожаешь матери? — спросила она тихо.
— Нет. Я впервые ставлю тебя перед фактом.
И вышел раньше, чем она ответила. Уже на улице, в холоде, я остановился и впервые за очень долгое время понял: если придётся, я действительно разрушу тот фасад, который она строила десятилетиями. Потому что другого языка она больше не понимает.