Имя в барьере

Плохая привычка. Полезная.

— Не вздумай, — сказала Шева.

Я моргнула.

— Что?

— У тебя лицо «сейчас украду бумагу и назову это исследованием».

— Ты преувеличиваешь.

— Нет. Я его уже видела утром, когда ты соглашалась на мельницу с Талем.

— Это было другое лицо.

— Да, там ещё было «потом как-нибудь объясню соседке, если выживу».

Она пошла не к лестнице, а к боковому коридору. Я успела сделать три шага за ней, прежде чем поняла, что следую.

— Куда мы?

— Ты не вздумываешь. Я вздумываю.

— Шева.

— Молчи. Если тебя поймают возле сушилки, Ренк напишет ещё одну бумагу. Если поймают меня, я скажу, что искала ведро.

— Сработает?

— На лице у меня написано, что я часто ищу ведро.

Это было невозможно отрицать дипломатично.

Боковой коридор вывел нас к служебной нише. Оттуда через узкое внутреннее окно было видно часть барьерной аудитории: стойку, полки, край сушилки. Дверь уже заперли, но окно держалось на крючке и академической уверенности, что студенты без допуска не будут высовывать руки в чужие помещения.

Шева достала из тетради плоскую металлическую пластинку.

— Это что?

— Закладка.

— Она похожа на отмычку.

— У образованных вещей богатая внутренняя жизнь.

Крючок поддался не сразу. Шева ругалась шёпотом, очень содержательно. Я держала сторожевой вид и слушала коридор. Где-то внизу шагали двое старших, обсуждая зачёт так, будто люди были числами, а числа просили по лицу.

Окно щёлкнуло.

— Держи, — сказала Шева.

— Что держать?

— Моё достоинство, если я застряну.

Она просунула руку внутрь, почти по плечо. До сушилки не доставала. Тогда поднялась на носки, упёрлась коленом в стену и вытянула пальцы. Деревянная стойка качнулась. Один лист дрогнул, но не выпал.

— Левее, — сказала я.

— Я не вижу.

— Я вижу.

— Тогда не командуй как Дайр Ренк, командуй полезно.

— Два пальца левее, ниже. Нет, это мокрая повязка.

— Почему здесь мокрая повязка?

— Наверное, декор.

Шева сдавленно хмыкнула, зацепила край листа ногтем и медленно потянула. Бумага вышла из прорези с тихим липким звуком. Чернила ещё блестели. Один угол смазался.

В коридоре послышались шаги.

Я схватила Шеву за ремень и дёрнула вниз. Она едва не выругалась вслух. Мы обе присели за выступом стены, как две крайне образованные мыши, у которых украденный сыр пахнет красной кромкой.

Мимо прошёл Дайр.

Один.

Он остановился у запертой двери аудитории.

У меня сердце сделало что-то технически не одобренное. Шева прижала лист к груди и задержала дыхание. Дайр проверил ручку двери, посмотрел на окно. Крючок с нашей стороны висел не совсем ровно.

Он заметил.

Конечно, заметил.

Дайр стоял ещё три вдоха. Потом достал из кармана маленький ключ, открыл дверь, вошёл внутрь и подошёл к сушилке.

Мы не видели его лица. Только спину и руку у стойки.

Он пересчитал листы.

Пальцы остановились на пустой прорези.

Шева беззвучно показала мне выражение, которое в рудниках, вероятно, означало «если сейчас умрём, я буду недовольна качеством организации».

Дайр взял другой лист, переложил его в соседнюю прорезь, закрыл сушилку деревянной планкой и вышел. Дверь щёлкнула. Шаги удалились.

Он ничего не сказал.

Это не успокаивало. Люди, которые всё записывают, иногда молчат особенно громко.

Шева дождалась, пока коридор опустеет, и только тогда разжала пальцы.

— Он понял, — сказала я.

— Возможно.

— Возможно?

— Возможно, он решил, что бумагу съела сушилка.

— Ты сама в это веришь?

— Я верю в то, что некоторые люди слишком заняты протоколом, чтобы бегать за мной по коридору.

— Он не за тобой бегал бы.

Шева посмотрела на меня.

— Вот поэтому бумага у меня.

Мы вернулись в комнату 4-17 окольным путём: через лестницу для белья, коридор с запахом щёлока и дворик, где сушились учебные плащи. Один плащ попытался обнять Шеву за лицо. Она ударила его тетрадью. Плащ сдался и повис с обиженным видом.

В комнате Шева закрыла дверь на задвижку, положила лист на стол и поставила сверху кружку, чтобы угол не загибался.

— Давай смотреть, пока он не передумал быть украденным.

Чернила высохли не до конца. Красная кромка тянулась вдоль верхнего края. Почерк Дайра был тот же: аккуратный, мелкий, вредный к чужим глазам.

**Барьерная практика. Дополнительное наблюдение. Мереч Р.**

Ниже шли строки:

**Третий звук: провал локального края. Контактная стабилизация не принимается. Мёртвая зона по правой руке. Соседние контуры не повреждены. Повторная проверка. Сверить с исходным переводным листом и допуском училища.**

Я прочитала последнюю строку дважды.

Сверить с исходным переводным листом.

Документы Руты лежали под доской пола в полутора шагах от меня и внезапно стали гораздо тяжелее. Хорошая подделка выдерживает печать, беглый взгляд и чиновника у ворот. Хорошая подделка не любит, когда её начинают сверять с исходником, который должен лежать в чужом архиве, пахнуть мышами и никогда не встречаться с человеком, ради которого его подделали.

Шева постучала пальцем по слову «мёртвая».

— Это плохо?

— Для оценки — да.

— Я спросила не про доску.

Она уже говорила так утром. С той же прямотой, от которой хотелось спрятаться в шкаф и притвориться запасным одеялом.

— Это значит, что мой контур ведёт себя странно у стены, — сказала я.

— Странно у стены ведут себя все. Один парень сегодня пытался дышать через локти.

— У него это вышло?

— Нет. Но он старался честнее, чем ты врёшь.

Я села на край кровати.

— Ты принесла бумагу, чтобы сказать мне это?

— Нет. Чтобы предложить сделку.

Конечно. Шева Дорн не принесла бы украденный документ из жалости. Жалость обычно ходит без отмычки.

— Слушаю.

— У меня через три дня практический зачёт по тонкому краю. Не по силе. По аккуратности. Если я его завалю, меня поставят в ремонтный хвост на месяц. Это значит таскать каменную крошку, чинить учебные чаши и получать отметки от людей, которые считают рудник болезнью характера.

— А ты хочешь?

— Я хочу в рабочую группу у стены. Там дают доступ к настоящим контурам, а не к кружкам для новичков.

— Зачем?

— Потому что у стены платят стипендию выше. И потому что если Академия стоит на камне, я хочу знать, где он трескается.

Она сказала это без пафоса. Как про хлеб. Или верёвку для окна.

— Что от меня?

— Ты умеешь делать вид, что твой контур хуже, чем есть. Значит, понимаешь, где у него лишнее. Поможешь мне поднять край на нужную высоту и не задавить соседей. Без книжной дряни. Руками, линиями, как сегодня.

— А ты?

Шева взяла лист двумя пальцами и подняла.

— Я не отдаю это старосте. Не спрашиваю, почему у бедной переводной студентки мёртвая зона, дорогие перчатки и лицо человека, который услышал в стене покойную тётушку. Не лезу под твою доску пола.