Имя в барьере

Глава 3: Стены слушают плохо

После зачёта Академия проявила редкую заботу: нас не отправили умирать сразу.

Сначала дали обед. Обед состоял из супа, который очень хотел быть водой, но в последний момент вспомнил про капусту. Потом нас строем провели к северной стене, чтобы, видимо, проверить, насколько хорошо капуста держится в человеке при встрече с государственным барьером.

Шева шла рядом и несла свою тетрадь под мышкой, как оружие ближнего боя.

— Ты всегда берёшь конспекты на практику? — спросила я.

— Это не конспекты.

— А что?

— Доказательства, что преподаватель был не прав, если меня потом убьёт.

— Оптимистичный подход.

— Рудничный. У нас оптимизм — это когда каска целая.

Я хотела ответить, но коридор свернул к северной галерее, и стена оказалась ближе.

Она не выросла перед нами внезапно. Она всё время была рядом: за окнами, за дворами, за шутками Эврана и серыми кашами. Просто здесь Академия перестала притворяться, что стена — часть архитектуры. Камень уходил вверх так близко, что приходилось задирать голову. Тёмные блоки лежали не ровными рядами, а как мышцы под кожей. Между ними тянулись тонкие жилы света, иногда серого, иногда почти белого, иногда такого мутного, будто его процеживали через старую тряпку.

У основания стены стояла низкая дверь с медной табличкой:

**Барьерная аудитория. Без допуска не входить. С допуском тоже думать.**

Под табличкой висел деревянный ящик с парой обугленных перчаток.

Шева посмотрела на них.

— Тут любят наглядность.

— Может, это декор.

— Тогда у декора большие пальцы разного размера.

Дверь открылась раньше, чем кто-то успел постучать.

Квела Трасс оказалась женщиной лет сорока с коротко подрезанными волосами цвета тёмной соли и лицом, на котором не задерживались лишние выражения. Не строгое лицо. Строгое иногда отдыхает. Это было рабочее лицо: посмотрело, измерило, решило, кому жить ближе к стене, кому ближе к ведру с водой.

На её левой щеке шёл тонкий белый след от уха к подбородку. Не шрам от ножа. Слишком ровный. Скорее камень однажды провёл по коже линейкой и остался недоволен качеством черты.

— Первый Ранг, новый набор, — сказала Квела. — Вошли.

Никто не уточнил, рады ли мы.

Барьерная аудитория была вытянута вдоль живой кладки. Одна стена обычная: серые плиты, крючья, полки, ведро с песком. Вторая — та самая, северная. Камень здесь не был закрыт штукатуркой. Он дышал теплом и металлическим холодом одновременно, как печка, которая решила стать могилой, но не выбрала профессию окончательно.

Вдоль пола шли медные линии. Они образовывали полукруги для студентов и один общий контур у самой стены. На стойке лежали тонкие деревянные палочки, мел, мокрые повязки, маленький молоток и стеклянный колокол с трещиной.

Дайр Ренк стоял у стола справа.

Конечно.

После утреннего зачёта он выглядел ровно так же: строгий воротник, чернила на пальце, цепочка у манжеты. Разве что перед ним теперь лежал не кожаный журнал, а плоская медная рамка с зажимами для листов. На верхнем листе красовалась красная кромка. Та самая.

Я поймала взглядом только начало строки: **Мереч Р.**

Дальше Дайр положил сверху ладонь.

Как мило. Почти интимность, если заменить сердце канцелярией.

Квела прошла вдоль нас, не представляясь. Ей было достаточно того, что её имя уже успели написать на чужой тревоге.

— Правило первое, — сказала она и взяла с полки стеклянную бусину. — Стену не трогать.

Она бросила бусину в общий контур. Бусина покатилась, коснулась тёмного камня и с тонким звоном стала матовой.

— Правило второе. Если стена поёт у вас в зубах, отходите на шаг.

Квела взяла стеклянный колокол с трещиной и поставила его на медную линию. Камень у стены едва заметно дрогнул. Колокол издал звук, похожий на писк чайника, который долго воспитывали в плохой семье.

У широкоплечего парня из зачёта перекосило лицо.

— Зубы? — спросила Квела.

Он кивнул.

— На шаг назад.

Парень отступил. Звук оборвался. Он потрогал челюсть с таким видом, будто не ожидал от неё предательства в учебный день.

— Правило третье, — Квела подняла обугленные перчатки из ящика, — если вы нарушили первые два, не спорьте с лазаретом. Спорят живые, но лазарет предпочитает документы.

Сзади кто-то нервно хихикнул.

Квела посмотрела туда.

— Весёлым студентам барьер отвечает быстрее. У него хороший слух на глупость.

Хихиканье умерло без медицинского вмешательства.

Мне почти понравилась Квела. Это было неудобно. Нельзя симпатизировать человеку, чьё имя вчера легло на лист с красной кромкой рядом с твоей будущей проблемой. С другой стороны, я и каше вчера не симпатизировала, а она всё равно вернулась в моей жизни утром.

— Ренк, — сказала Квела.

Дайр поднял рамку.

— Новички встанут по полукругам. Каждый строит слабый защитный край, не замыкая его на соседа. Я веду общий контур. На третьем ударе стена даст обратный звук. Задача — удержать край и не полезть исправлять чужую работу.

— А если чужая работа полезет к нам? — спросила Шева.

Квела повернула голову.

— Тогда отталкиваете край, а не человека.

— Жаль.

Дайр впервые за практику посмотрел на Шеву не как на примечание в грязной обуви, а как на возможную поломку оборудования.

— Отталкивание человека снижает балл, — сказал он.

— Не всё в жизни надо делать ради балла.

— Это Академия.

— Я заметила. Тут даже суп старается оценивать.

Квела не улыбнулась, но взяла мел и провела на полу ещё одну короткую черту.

— Дорн, туда. Мереч, рядом. Ренк, смотри правый край.

Правый. Разумеется.

Я встала в полукруг, натянула перчатку плотнее и дала серому контуру подняться от ладоней. Не сильному. Не чистому. Земной оттенок, слабая выразительность, добрая память о бедном училище и плохих наставниках. Если когда-нибудь Рута Мереч решит пожаловаться на использование её несуществующей биографии, я предложу ей половину моей головной боли.

Медные линии под ногами потеплели.

Вокруг меня загорелись чужие края: зелёный, рыжий, жёлтый, тускло-синий. У Шевы контур вышел плотный и низкий, как плита у печи. Он не сиял, зато стоял так, будто его можно было поставить под дверь вместо засова.

— Дорн, не дави в пол, — сказал Дайр.

— А куда?

— В край.

— Край жидкий.

— Потому что ты держишь его как телегу.

— Телеги хотя бы едут.

Квела стукнула маленьким молотком по медной стойке.

Первый удар пришёл от стены не силой, а запахом. Мокрый камень, железо, старая гроза. Контуры студентов дрогнули. Мой серый край просел, я дала ему эту слабость, потом вернула обратно. На публичном зачёте за такое поставили бы тусклую точку. Здесь Дайр только царапнул что-то в рамке.

Скрип его пера теперь раздражал сильнее, чем удар стены.

— Дышите, — сказала Квела. — Барьер не любит героев с синими губами. Их трудно отличить от уже готовых отчётов.

Кто-то задышал слишком громко. Шева тихо фыркнула.

Второй удар был звуком.