Имя в барьере

Ордис вернул удар так аккуратно, что даже бумага выглядела воспитанной.

— Он пытался снять меня с турнира, — сказала я.

— И ректор дал ему понять, что поводок короткий, — сказала Шева.

Эвран нахмурился.

— Какой поводок?

Я посмотрела на него.

Эвран Лом был человеком, который умел держать расписание, чужие маршруты и иногда наше выживание. Но вчера Квела сказала: старосте пока ничего лишнего. Квела часто говорила мерзкие полезные вещи.

— Семейный, — сказала я.

Он понял, что это не ответ.

И, что хуже, понял, что я знаю, что он понял.

— После турнира, — сказал он.

— Возможно.

— Нет, Мереч. После турнира.

У старост тоже бывают зубы. Просто их обычно прячут за графиками.

Дайр взял копию двумя пальцами.

— Это не Сайрин год.

— Нутт сказал. Раньше.

— Но форма та же.

Шева посмотрела на галерею. Бреска уже не было видно.

— Где он?

— Где люди с прекрасными решениями обычно ждут последствий? — спросила я.

— В туалете?

— Почти. В пустой раздевальной галерее.

Я не знала этого. Но Бреск любил места, где можно стоять перед зеркалом и не видеть толпу. В Академии таких было мало: либо кабинеты, либо раздевальные галереи, где перед турнирами поправляли манжеты, бинты и самомнение.

Мы нашли его именно там.

Пустая раздевальная галерея пахла пылью, смолой для рукоятей и старым страхом, который пытались забить чистыми полотенцами. Вдоль стены стояли лавки, над ними крючья для плащей. В высоких узких зеркалах отражался не человек, а набор причин держать спину прямой.

Бреск стоял у крайнего зеркала.

Он не обернулся.

— Если вы пришли злорадствовать, Мереч, очередь там.

— Очередь большая?

— Вся Академия.

— Тогда я без очереди. У меня допуск по травме.

Шева осталась у входа. Дайр — на два шага позади меня. Не как охрана. Как человек, который заранее измерил расстояние до всех неприятностей.

Я положила копию согласия на лавку.

Бреск посмотрел на неё в зеркале.

— Уберите.

— Нет.

— Вы не понимаете, что это значит.

— Понимаю часть. Остальное вы можете объяснить, если перестанете делать вид, что ваша фамилия сама пострадала и теперь лежит в лазарете.

Он резко повернулся.

— Мой дом не отдавал студентов в закрытые назначения.

— Ваш дом подписал неоспаривание протокола.

— Семь лет назад.

— Семь лет назад люди тоже умели читать.

Лицо у него пошло пятнами. Неровно. Некрасиво. Хорошо. Некрасивый стыд хотя бы похож на настоящий.

— Я подал протест, потому что вы подделка.

— Верно.

Шева у двери тихо кашлянула.

Бреск смотрел на меня так, будто я нарушила правила дуэли, согласившись с ударом.

— Вы даже не отрицаете?

— Перед вами? Нет. Экономлю силы.

— Тогда я могу...

— Ничего вы сейчас не можете. Ордис уже показал вам, что моя подделка ему полезнее вашей правды. И что ваша правда лежит у него в папке.

Он шагнул ближе.

— Вы угрожаете мне?

— Нет. Вы мне не нравитесь, но я стараюсь не тратить угрозы на людей, которых уже держат за горло.

— Благородно.

— Практично.

Дайр сказал:

— Нам нужен доступ к закрытой тройке.

Бреск перевёл взгляд на него.

— Конечно. Ренк пришёл за пользой.

— Да.

Так просто. Даже обидно. Иногда Дайр экономил чужие оскорбления лучше, чем свои чернила.

— Вы хотите, чтобы я помог вам после этого? — Бреск ткнул пальцем в копию.

— Нет, — сказала я. — Мы хотим, чтобы вы купили отсрочку.

Он замолчал.

Шева подошла ближе.

— Мы не выкладываем печать дома Таль Нутту в архивную копию, Эврану в журнал и Сивре в лазаретную записку до выпускной процедуры. Вы даёте нам свидетельство о закрытой тройке. Кто зовёт, куда ведут, какие слова говорят, где боковой ход. Не слухи. Проверяемое.

Бреск усмехнулся.

— А доверие?

— Закончилось, — сказала Шева. — Очень давно. Возможно, до нашего знакомства. Мы не уверены в датах.

Он посмотрел на меня.

— А если я откажусь?

Я взяла копию с лавки и сложила пополам.

— Тогда Ордис съест вас первым, а мы всё равно попробуем не дать ему съесть остальных. С вами просто будет больше мусора на полу.

— Вы думаете, что можете победить ректора бумажками?

— Нет. Бумажками мы пытаемся пережить его достаточно долго, чтобы добраться до стены.

Слово «стена» сработало.

Бреск отвернулся к зеркалу. На миг в отражении он стал моложе. Не ребёнком, не жертвой, не внезапно хорошим человеком. Просто студентом, которому слишком поздно объяснили, что первое место может быть не наградой, а адресом.

— Сегодня после турнира, — сказал он. — Если вы останетесь на ногах.

— Какая забота.

— Не путайте с ней.

— Я стараюсь.

Он взял перчатки с лавки.

— И ещё, Мереч.

— Да?

— Если вы всё-таки подделка, выберите себе в следующий раз фамилию скучнее.

— Учту, когда буду снова рушить академические традиции.

Мы вышли до того, как разговор решил стать честнее, чем выдерживали стены.

Турнирный зал открыли после третьего колокола.

Он был больше дуэльного и хуже столовой, потому что здесь хотя бы честно готовили людей к боли. Овальная площадка занимала почти весь центр. По краю стояли медные рамы, контрольные столбы и три учебных барьерных сегмента, снятых с внутреннего контура Академии. Над ними висели круглые зеркала наблюдения. В верхней галерее сидели преподаватели, кураторы, несколько Хранителей и Ордис Веан.

Ректор выглядел так, будто турнир был аккуратной строкой в хорошо составленном письме.

Квела стояла внизу, у контрольного стола. На ней был обычный рабочий сюртук, без плаща. Левая рука в перчатке. Правая на краю стола. Она не смотрела на меня.

Это уже начинало быть почти личным.

Эвран распределял связки. Шева получила земной анкер во втором круге. Дайр — техническую запись у третьей рамы, потому что его всё ещё допускали к учёту, пока Ордис не решил иначе. Бреск стоял в первом ряду кандидатов, и теперь все смотрели на него не как на соперника, а как на будущую речь на выпускном.

Счастливчик.

Меня поставили в наблюдательную связку у учебного барьерного сегмента.

— Мереч Рута, — сказала Квела, читая лист. — Ограниченный допуск. Левая рука. Без самостоятельного закрытия контура.

— Я прямо чувствую доверие.

— Не трогайте правой.

— Сивра расширяет влияние.

Квела подняла глаза.

— Это приказ, не совет.

— Тогда звучит менее уютно.

Первый круг прошёл шумно и почти нормально. Студенты били по связкам, удерживали внешние края, сбивались, получали баллы и замечания. Бреск работал чисто. Слишком чисто. Его контур ложился на раму ровно, держал удар и возвращался без лишней искры. Толпа любила такое: понятная сила, хороший профиль, дорогая форма. Если бы стена выбирала по аплодисментам, Бреск уже стоял бы в кладке с памятной табличкой.