Имя в барьере

— Но бывают исключения, — сказал Дайр.

— Бывают те, кого заранее ведут на выпускные проверки.

Тишина стала такой плотной, что ближайшая банка с мазью выглядела виноватой.

Сивра достала из нижнего ящика тонкую тетрадь. Не тот большой дневник ожогов. Эта была уже, без ярлыка, с серой ниткой на корешке.

— Я не даю вам её.

— Уже поняли, — сказала Шева.

— Я перепишу только параметры. Никаких палат, фамилий, почерка, указаний на живых пациентов. Если кто-то из вас попробует найти ребёнка по пульсу, я лично проверю, как ваша голова держит охлаждающую повязку.

— Плохо держит, — сказала я. — У меня опыт.

Сивра не улыбнулась, но перо взяла.

Мы работали в малом отсеке за ширмой. Дайр чертил таблицу. Сивра диктовала коротко: «ровный пульс, потом провал на третьем звуке», «голосовая связка сухая до ожога», «через два вдоха после контакта — дрожь внутренней кромки». Я переписывала левой рукой. Шева стояла у двери и следила, чтобы никто не решил внезапно заболеть именно нашей тайной.

Через четверть колокола лист перестал быть набором страшных слов.

Он стал схемой.

Не красивой. Схемы вообще редко бывают красивыми, если показывают, где человека собирались использовать вместо подпорки.

Дайр провёл линию от медицинских параметров к старой таблице Ренков.

— Пульс падает до барьерного звука, — сказал он.

— То есть ожог не причина, — сказала я.

Сивра кивнула.

— Ожог — след. До него тело уже входит в чужую нагрузку.

Шева тихо выругалась.

— На каком языке это можно сказать так, чтобы люди не решили, что мы сошли с ума?

— На языке подписей, — сказал Дайр. — Имя. Согласие. Порог выхода. Повторное подтверждение. Внешний замок.

Он написал четыре строки.

Потом пятую.

**Потеря памяти: фиксировать до и после.**

Сивра посмотрела на него.

— Хорошо.

— Это плохо.

— Хорошо, что написали.

Я смотрела на строку про память. Она была короткая, деловая и мерзкая. Как большинство настоящих решений.

— Если доброволец теряет часть памяти, — сказала я, — он должен знать до согласия.

— Да, — сказала Сивра.

— И иметь право выйти.

— До следующего подтверждения, — сказал Дайр. — Иначе контур распадётся в середине цикла.

— Как часто подтверждать?

Он помолчал.

— Не знаю.

— Прекрасно. У нас уже два честных взрослых и один честный Ренк. Академия падает.

Шева подошла к столу.

— Малый круг. Сколько?

Дайр написал число не сразу.

**Пять.**

— Почему пять?

— Меньше не распределит удар. Больше потребует общий протокол и станет заметно до опыта.

— Кто?

Вот это слово ударило сильнее остальных.

Пять — хорошее число, пока оно не люди.

Шева сложила руки на груди.

— Я.

— Нет, — сказала я.

— Быстро. Даже приятно.

— Ты не знаешь, что потеряешь.

— Ты тоже не знала, когда полезла к внешнему шву.

— Поэтому я и говорю.

— Нет. Поэтому ты опять пытаешься решить за всех.

Дайр поднял глаза от листа.

— Первый опыт должен быть техническим, не героическим.

— Отлично, — сказала Шева. — Тогда героев вычёркиваем. Остаются упрямые.

— Дорн.

— Ренк.

Они посмотрели друг на друга так, будто оба хотели поставить подпись на чужом лбу.

Сивра положила перо.

— В первом опыте не участвует Мереч.

— Что? — сказала я.

— У неё связь с швом уже повреждена. Если контур сорвётся, он пойдёт через неё к Сайре. Вы же хотите проверить замену единственной жертве, а не найти более удобную.

Неприятно, когда врач формулирует твой запрет лучше твоих союзников.

Шева сразу стала довольнее.

— Значит, я.

— Я сказала не это.

— Но вы не сказали «нет».

— Я редко трачу хорошие слова на плохие уши.

Дайр тихо добавил:

— Я нужен.

Я повернулась к нему.

— Нет.

— У меня есть доступ к расчётам, и мой контур уже знает ремонтные таблицы.

— Твой контур не знает, что память ему потом вернут.

— Ничья не знает.

Сивра смотрела на лист. Потом вписала рядом: **проверка личной детали до опыта**.

— Каждый доброволец до контура записывает одну мелочь, которую нельзя вывести из документов. Не любимый цвет. Не имя матери. Что-то бесполезное и живое.

— Например? — спросила Шева.

— Запах первого супа, который вы ненавидели. Слово, которое вы в детстве произносили неправильно. Мелочь, за которую потом будет больно, если она исчезнет.

— У меня много таких, — сказала Шева.

— Не хвастайтесь имуществом перед системой, которая любит конфискацию.

Мне почти стало легче от её сухости. Почти.

В коридоре за ширмой кто-то кашлянул.

Сивра закрыла тетрадь одним движением. Дайр накрыл таблицу пустым листом. Шева уже стояла у двери.

Но это оказался Нутт.

Он выглядел так, будто лазарет был последним местом, куда он хотел входить, включая, возможно, пасть Изнанки.

— Я не пришёл, — сказал он.

— Уже скучно, — сказала Шева. — Придумай новое алиби.

Нутт прижал к груди маленькую коробку.

— Я нашёл связку медицинских приложений с корешками.

Сивра протянула руку.

Он отдал коробку не сразу. Сначала посмотрел на меня, потом на Дайра.

— Там есть не только Ренки.

Дайр застыл.

— Какие печати?

— Хранительский замок. Мастерская Ренков. И согласовательные дома.

— Дома? — спросила Шева.

Нутт кивнул так, будто шея у него просила уволиться.

— Таль. В двух старых назначениях. Не Сайрин год. Раньше.

Бреск Таль вошёл в лазарет как раз на последнем слове.

Потому что жизнь иногда всё-таки работает как плохая пьеса, только без репетиций и с худшим освещением.

Нутт успел спрятать коробку за спину. Сивра — закрыть тетрадь ладонью. Мы — сделать лица людей, которые обсуждали бинты. Получилось плохо. У Дайра лицо человека, обсуждающего бинты, всё равно выглядело как обвинительный акт.

Бреск остановился у порога.

— Мереч.

— Таль. Если вы за мазью для самолюбия, Сивра занята.

— Я не к вам.

Он посмотрел на Нутта.

Нутт стал прозрачнее. Не буквально, но Академия, наверное, уже подумывала взять это в программу архивной незаметности.

— Вы, — сказал Бреск, глядя на Нутта. — Я услышал свою фамилию.

Шева тихо произнесла:

— О.

Очень маленькое слово. Очень большой дурной знак.

Нутт поправил очки.

— Я занимаюсь описями.

— Тогда опишите мне, почему в списке выпускных согласий стоит печать моего дома.

Сивра посмотрела на нас. На Бреска. На дверь.

— Лазарет, — сказала она, — не место для семейных разговоров.

— Значит, коридор.

— Коридор тоже мой, если там падают пациенты.

Бреск улыбнулся. Тонко, злым краем.