Имя в барьере

Глава 13: Формула для живых

Утро принесло кашу, мокрые сапоги у двери и ощущение, что ночью меня разобрали, почистили плохой щёткой и собрали обратно с лишними деталями.

Детали болели.

Правая рука лежала на столе, как отдельный участник собрания. Повязка Сивры держалась ровно. Метка под ней молчала. После вчерашнего молчание уже не казалось отдыхом. Скорее стене было что сказать, но она делала вид, что воспитанная.

Шева сидела на полу и переписывала расписание. Не потому что любила порядок. Потому что если порядок не переписать самой, он обязательно окажется против тебя.

— Ты спала? — спросила она.

— Несколько раз моргнула с закрытыми глазами.

— Академия зачтёт как попытку.

— Академия пусть сначала объяснит, почему её стены питаются людьми и при этом считают себя учебным заведением.

Шева перестала писать.

В комнате 4-17 сразу стало теснее. Не от слов. От того, что они наконец легли на стол, рядом с хлебом, бинтом и листами, которые уже не помещались под доску пола без угрозы для пола.

Я рассказала ей больше, чем ночью на лестнице. Не всё. Не из недоверия. Из уважения к тому, что люди иногда лучше понимают ужас порциями. Большие куски застревают в горле, а Шева мне ещё нужна была говорящей.

Северный прорыв. Семьдесят два имени. Серая заплатка, которая выглядела как ремонт, пока Чёрный спектр не снял с неё гладкую ложь. Голос Сайры, который нельзя тянуть через повреждение, как нитку из старого рукава. И слова Квелы: распределённая связь, добровольцы, имена, согласие, право выйти, внешний Хранительский замок.

Шева слушала молча. Это было хуже её вопросов.

Когда я закончила, она положила карандаш.

— Значит, нам нужна не дырка в стене.

— Уже прогресс. Вчера ты хотела начать с лестницы.

— Лестница остаётся в списке.

— Список большой?

— Растёт.

Она встала и взяла со стола лист с нашими рваными совпадениями: переплётные полосы, лазаретные даты, семейные таблицы Ренков. Бумага была исписана левой рукой, поэтому выглядела так, будто её заполнял человек, которому мешали жить и писать одновременно. Технически правда.

— Дайру нужны таблицы по распределённым аварийным контурам, — сказала Шева.

— Сивре — пульс до ожога.

— Нутту — медицинские приложения и корешки.

— Эврану пока ничего лишнего.

Шева подняла бровь.

— Это сказала Квела?

— Да.

— Неприятно, когда опасный человек прав.

— Я вчера уже страдала на эту тему. Очередь занята.

До первого колокола оставалось мало времени. Академия очень любила устраивать моральные обвалы между ужином и завтраком, а потом требовать, чтобы студенты приходили на практику с чистыми манжетами.

Дайр нашёл нас у крытого перехода к ремонтному крылу.

Или мы нашли Дайра. С ним такие вещи всегда выглядели двусмысленно. Он стоял у окна, держал под мышкой плоскую папку и смотрел на проход так, будто считал шаги всех, кто ещё не понял, что уже участвует в чужой задаче.

— Вы плохо выглядите, — сказал он.

— Утро тоже не красавец.

Он посмотрел на мою повязку.

— Шов?

— Настоящий. Внешний. Под заплаткой.

Лицо у Дайра стало суше. Это у него заменяло крик, ругань и иногда дыхание.

Шева протянула ему переписанный лист.

— Нам нужны таблицы не по выпускной тройке.

Он прочитал верхнюю строку. Потом вторую.

— Распределённые аварийные контуры.

— Квела сказала.

— Она не должна была.

— Она вообще много чего не должна, — сказала Шева. — Но вчера она не сдала Руту Ордису и не уронила её снаружи стены. В нашем списке взрослых это уже почти рекомендательное письмо.

Дайр не улыбнулся.

— Такие таблицы не хранятся в обычной мастерской.

— Конечно. Было бы слишком приятно.

— Они в закрытых ремонтных приложениях. Доступ после отстранения Ренков ограничен.

— Но не уничтожен, — сказала я.

Он посмотрел на меня. В этом взгляде было слишком много семейной боли для человека, который всё ещё умел держать воротник ровно.

— Нет. Ренки редко уничтожали рабочие расчёты. Даже когда расчёты доказывали, что Ренки ошибались.

— Здоровая семейная черта.

— Неполезная для ужинов.

Шева фыркнула.

Дайр вложил наш лист в свою папку, но не спрятал полностью. Оставил край наружу, как закладку.

— Сивра?

— Лазарет после второго колокола. До этого она режет бинты и людей взглядом.

— Нутт?

— Найдём.

— Он спрячется.

— Он плохо прячется, — сказала Шева. — У него из укрытия торчит чувство вины.

Мы разошлись до учебного блока разными маршрутами. Так было безопаснее, хотя Академия всё равно умела складывать людей обратно, если ей требовался удобный протокол.

Квела на первой практике не смотрела на меня чаще, чем на остальных.

Это было почти оскорбительно.

Она ходила вдоль рядов, поправляла локти, ругала мокрые края и один раз заставила Бреска Таля повторить связку с нуля, потому что он «слишком красиво держит внешний слой для человека, который должен держать нагрузку». Бреск принял замечание как дворянин: лицом сообщил, что земля ниже его сапог временно ошибается, руками сделал правильно.

На меня Квела посмотрела только один раз.

Когда учебная рама дала высокий тон, а метка под повязкой ответила короткой болью.

Квела сказала:

— Мереч, левую руку ниже.

И всё.

Спасибо, куратор. Очень тайная забота. Даже я почти не заметила, если не считать того, что рука после этого перестала пытаться стать частью стены.

После второго колокола мы встретились в лазарете. Сивра Грай стояла у шкафа с банками и читала записку так, будто записка лично заболела и теперь пыталась скрыть симптомы.

— Нет, — сказала она, ещё до того как мы открыли рот.

— Мы ещё не просили.

— У вас лица людей, которые пришли просить не то.

Шева оглянулась на Дайра.

— У него всегда такое.

— Ренк хотя бы умеет молчать, когда несёт опасность, — сказала Сивра. — Вы обе обычно её комментируете.

Дайр положил на стол чистый лист.

— Нужны не имена пациентов. Пульсовые записи до ожога, если они были. Обезличенно. Интервал, форма пульса, момент барьерного звука, потеря голоса, если отмечена.

Сивра перевела взгляд на меня.

— Это из-за шва?

Я не спросила, откуда она угадала.

Сивра умела узнавать вещи по повязкам, походке и тому, что люди стараются держать голову слишком прямо. Лазаретная магия, видимо, начиналась с презрения к плохой осанке.

— Да.

Сивра закрыла шкаф.

— Значит, вы теперь тащите в лазарет не только следы, но и стену.

— Мы стараемся разнообразить бедствия.

— Не смешно.

— Я знаю.

Сивра взяла лист Дайра и прочитала список. Пальцы у неё задержались на строке «до ожога».

— До ожога записи редко делают. Студенты приходят после того, как сделали вид, что не больно, упали, получили выговор от товарищей и только потом вспомнили, что тело не приложение к форме.