Имя в барьере

— Прекрасная рекомендация.

Мы вышли через задний проход. Дайр шёл последним и провёл пальцами по косяку. Не магией. Проверкой. На лестнице было действительно холодно. Пыль лежала на ступенях так ровно, будто её специально распределяли по ведомости. Где-то ниже гудела стена. Не громко. Как горло человека, который спит с тревожным сном.

Шева закрыла дверь на неполный засов.

— Говори.

— Бумага есть? — спросила я.

Шева вырвала чистый лист из конца тетради. Сделала это с таким видом, будто тетрадь сама давно напрашивалась.

Я положила лист на колено и быстро нарисовала прошлогодний разворот по памяти: две соседние строки, год, край фамилии перед провалом, пустое место там, где должна была стоять Сайра, и короткую пометку о тепле шва. Рядом добавила три старые пустоты, которые Нутт успел показать в других книгах, прежде чем испугался собственного дыхания.

Получилось жалко. Все важные улики сначала выглядят жалко, пока кто-нибудь не начинает из-за них врать.

Я протянула лист Дайру.

— Год назад из выпускного каталога исчезла запись. Не вырвана. Не зачёркнута. Сшита так, будто человека там не было.

Дайр взял лист двумя пальцами. Прочитал молча. Шева стояла рядом, не заглядывая через плечо. Она видела те книги вместе со мной, но не лезла в рисунок сейчас. Достаточно было того, как я держала карандаш.

— Чьё имя? — спросил Дайр.

Я ответила не сразу. Имя год держалось внутри как заноза, которую нельзя вытаскивать на грязном свету. Произнести его при Дайре значило положить часть себя на стол человеку с печатью Ренков на манжете. Но стена уже сказала «Тая». Если я опять промолчу, он всё равно начнёт искать. И найдёт хуже.

— Сайра Нэрисс.

Шева резко вдохнула. Не от имени. От моей интонации.

Дайр поднял глаза.

— Нэрисс?

— Не повторяй.

Он не повторил. За это ему можно было поставить маленькую отметку в закрытом протоколе человеческой пригодности.

— Она была выпускницей? — спросил он.

— Год назад. Официально ушла на службу при дворе. Не прислала ни письма. Не ответила ни на одно. В каталоге на её месте тёплый шов. В стене — её считалка.

— И сегодня стена написала...

— Моё домашнее имя, — сказала я. — Обрывок. Не голос. Не разговор. Если ты сейчас скажешь «галлюцинация», я ударю левой. Она свободна.

— Я не собирался.

— Жаль, я уже подготовилась.

Дайр снова посмотрел на лист.

— Нэрисс не было в списке переводных.

— Удивительно.

— Я говорю не как донос.

— А как?

— Как человек, который понимает, что Рута Мереч здесь не ради рейтинга.

Шева тихо сказала:

— Рута Мереч вообще редко ради того, что написано на бумаге.

Я посмотрела на неё. Она смотрела на меня не мягко. Шева не умела мягко в такие моменты. Зато не отворачивалась. Пока этого было достаточно.

Дайр сложил лист вдвое и вернул.

— Вырезанные страницы с печатью Ренков были не из обычного медицинского журнала, — сказал он. — Такие заверения ставили на технические приложения: нагрузки, допуски, ремонтные последствия. Если запись Сайры сшита в каталоге, техническое описание может быть не в архиве Хранителей.

— А где?

Он помолчал.

— В старых мастерских.

Шева хмыкнула.

— За теми дверями, куда нас сегодня почти не довели.

— Не в ремонтном крыле, — сказал Дайр. — Глубже. Семейная мастерская Ренков работала с барьерными матрицами до того, как её отстранили от прямого ремонта. Там остались копии таблиц нагрузок.

— Ты внезапно вспомнил?

— Нет. Я всю неделю пытался доказать себе, что они не относятся к вырезанным страницам.

— Получилось?

— Нет.

Честное слово «нет» иногда звучит громче признания. Особенно на пыльной лестнице, где все трое понимают: за следующим шагом будет не просто нарушение расписания, а чужая семейная грязь в официальной обложке.

Я спрятала лист.

— Почему ты помогаешь?

Дайр посмотрел на дверь к аудитории.

— Потому что моя запись на вступительном зачёте могла привести Квелу к твоей мёртвой зоне. Моя семейная печать стоит на вырезанных страницах. Мой совет не помешал тому вызову закончиться меткой. Если я сейчас отойду, это будет не осторожность.

— А что?

— Удобство.

Шева присвистнула.

— Ренк сказал человеческое слово. Запомните дату.

— Я могу вернуться к техническим.

— Не надо, момент испортишь.

Где-то наверху хлопнула дверь. Все трое замолчали.

Шаги прошли по коридору над нами и стихли. Метка под повязкой снова потянула к северу. Слабее, чем в аудитории, но упрямо. Как нитка на пальце: не держит, только напоминает, что узел уже завязан.

— Сегодня больше не трогаем стену, — сказала Шева.

Я открыла рот.

— Это не обсуждение, — добавила она. — Это медицинская, техническая и рудничная позиция.

Дайр кивнул.

— Сторожевой контур теперь знает форму метки. Второй раз тревогу будет труднее заглушить.

— Видишь? — сказала Шева. — Даже Ренк за то, чтобы ты перестала коллекционировать плохие решения.

— Я не коллекционирую. Я систематизирую.

— Тогда систематизируй в сторону общежития.

Дайр убрал футляр под куртку.

— Завтра после общего разбора ошибок я попробую достать проход к старым мастерским.

— Попробуешь? — спросила я.

— У меня есть фамилия. Это иногда ключ, иногда гиря.

— А сейчас?

— Сейчас гиря.

Шева открыла засов.

— Отлично. У нас есть поводок, гиря и я. Почти нормальная команда.

— Тебя как записать? — спросила я.

— Камень с ногами.

Дайр впервые за ночь почти улыбнулся. Почти — потому что в Академии даже улыбки Ренков, видимо, проходили техническую проверку.

Мы вышли обратно не через аудиторию, а по лестнице вниз, потом через холодный боковой коридор к стеклянной галерее. Шева шла впереди, прислушиваясь к шагам. Дайр держался на расстоянии, достаточном, чтобы при встрече с обходом выглядеть отдельной проблемой. Я шла между ними и чувствовала, как метка под повязкой тянет к стене.

Не сильно.

Достаточно.

У дверей общежития Шева остановилась.

— Ренк дальше не идёт.

— Я и не собирался.

— Полезная привычка.

Он посмотрел на меня.

— Мереч.

— Что?

— Если стена снова напишет имя, не отвечай сразу.

— Почему?

— Потому что мы не знаем, кто ещё читает.

Это было неприятно. Значит, полезно.

— Слушать точнее, чем отвечать? — спросила я.

— Да.

Шева закатила глаза.

— У вас семейная школа страшных советов?

— Нет, — сказал Дайр. — Только плохой опыт.

Он ушёл в сторону галереи, где тень от колонн делала его тоньше и суше. Шева дождалась, пока шаги стихнут, и только потом толкнула меня к двери общежития.

— Идём, поводочная.

— Очень ласково.

— Я старалась маленькими порциями.

В комнате 4-17 было темно и пахло холодной золой от лампы. Шева закрыла дверь, поставила молоток у косяка и только тогда села на пол. Я опустилась на кровать. Правая ладонь ныла ровно, без вспышек. Метка больше не тянула, но я знала, что это не конец. Просто Академия решила подождать, пока я сама снова подойду к стене.