Страница 24 из 71
— Ваш переводной лист пришёл поздно.
— Дорога была против.
— Дорога часто против. Однако письмо о переводе датировано днём раньше, чем регистрационная отметка училища.
Вот оно.
Я посмотрела на лист. Не слишком жадно. На секунду. Вверху стояла печать училища. Внизу — дата. Между ними чужая аккуратность, за которую я заплатила больше, чем стоила нормальная совесть. Дата действительно была неудобная. Но рядом на столе секретаря я видела завтрашний лист. В Академии тоже любили жить на день вперёд.
— У нас регистрацию ставили по дню выезда, — сказала я. — Письмо писали вечером, отметку ставили утром, когда открывали канцелярский шкаф. Если мастер Верш не забирал ключ домой.
— Забирал?
— Если верить тётке при кухне, он забирал всё, что не успевали прибить.
— Вы много знаете о кухонных тётках.
— Они знают расписание лучше наставников. Наставники рассказывают, как должно быть. Кухня знает, когда это опять не случилось.
Ордис не улыбнулся. Но что-то в его лице сдвинулось. Не удовольствие. Скорее отметка на внутреннем листе.
— Ваш результат на вступительном зачёте был средним.
— Я старалась не испортить общую статистику.
— Потом был самосрыв защитного контура.
— Статистика всё-таки пострадала.
— Потом мёртвая зона на барьерной практике.
— Мне сказали, что край не мёртвый. Куратор Трасс проверяла.
— Да. Куратор Трасс аккуратна.
Он произнёс это без тепла и без раздражения. Так говорят о хорошо заточенном инструменте: полезно, но пальцы лучше держать подальше.
— А сегодня, — продолжил Ордис, — вы получили один публичный балл за вспомогательное участие.
— Наконец Академия оценила моё умение не мешать.
— И три закрытые насечки за стабилизацию нижнего шва.
Я не опустила глаза.
Это было труднее, чем казалось. Внутри всё хотело посмотреть на правую руку, на повязку, на дверь, на любую вещь, которая не была ректором. Но Рута Мереч не знала, что такое три закрытые насечки. Рута Мереч могла быть раздражённой, усталой, осторожной. Не пойманной.
— Значит, ваша закрытая доска щедрее публичной.
— Вы знаете о закрытой доске?
— После вступительного зачёта трудно не знать, что Академия считает дважды. Она делает это почти вслух.
— И вас это не беспокоит?
— Меня беспокоит, когда люди считают плохо.
Ордис сложил пальцы на папке.
— Вы не спрашиваете, почему я вызвал именно вас, а не Ренка или Дорн.
— Ренк получил чистую скобу. Дорн держала анкеры. Их успех был приличным и понятным. Мой — маленький, вспомогательный и почему-то лежит у вас на столе. Если я спрошу, вы сможете красиво сказать: «Именно это я хотел выяснить».
— Вы не любите красивые ответы.
— Они плохо носятся. Быстро трескаются.
Он наконец улыбнулся. Не тепло. Улыбка у него была тонкая, канцелярская, как нож для разрезания конвертов.
Ордис открыл вторую папку.
Она оказалась не моей. На верхнем листе стояло название училища, но не Третьего Каменного. Соседнее приграничное, с похожей печатью и другой каймой. Ловушка была не в тексте. Ловушка была в том, что он положил чужую бумагу так, будто она моя, и ждал, стану ли я узнавать то, чего Рута Мереч знать не могла.
— Переводные студенты часто путают порядок северных рубежей, — сказал он. — Вы ведь учились рядом с Четвёртым Сухим?
Нет.
Рута не училась рядом ни с чем. Рута была бумажной куклой с приличной печатью и дырой вместо детства. Но Третье Каменное в документах стояло у старой почтовой дороги, а Четвёртый Сухой, если верить дорожным спискам, которые я зубрила перед поездкой, лежал на тракте к соляным складам. Я не знала их дружбы, праздников и драк. Зато знала, что сухие склады редко дружат с каменными рубежами: у них разные караваны и разные налоги.
— Рядом по карте или по налогам? — спросила я.
Ордис поднял взгляд.
— Есть разница?
— Для людей, которые ходят пешком, огромная. По карте всё рядом, если карту держит человек с лошадью.
— Значит, Четвёртый Сухой был далеко.
— Достаточно, чтобы их ученики считали нас мокрыми занудами, а мы их — соляными гордецами. Это почти родство, только без семейных обедов.
Он перевернул лист, не комментируя. На обороте стояла крошечная пометка синими чернилами. Не сегодняшними. Синие чернила в приёмной были запылены, а здесь линия блестела чуть жирнее. Документ достали не из постоянной папки, а из свежей подборки. Меня проверяли не только по купленной биографии. Меня сравнивали с чем-то, что собрали после ремонтного зала.
— Вы быстро находите границы, — сказал Ордис.
— Они обычно первыми находят меня.
— И что вы делаете?
— Смотрю, где у них петли.
— Чтобы открыть?
— Чтобы не получить дверью по носу.
Он закрыл вторую папку. Вежливо. Без хлопка. Но воздух всё равно стал плотнее.
— Академия ценит студентов, которые остаются полезными после неправильного решения.
— Нам это напишут на входе?
— Нет. На входе пишут то, что должны знать все. Остальное узнают те, кто доживает до необходимости.
Слово «доживает» легло на стол без стука.
Я подумала о портретах в коридоре. О пустых местах в ведомостях. О Сайре, которой тоже, наверное, говорили вежливо. Вежливость вообще удобна: на ней кровь хуже видна.
— Полезность после ошибки звучит как наказание с хорошим почерком, — сказала я.
— Это зависит от ошибки.
— И от того, кто решил, что она ошибка.
Ордис закрыл мою папку.
— Осторожнее, студентка Мереч. Умение видеть края полезно. Привычка считать каждый край ловушкой быстро утомляет.
— Значит, мне повезло. Я сегодня уже устала.
— Вы устали, ранены, нарушили медицинскую осторожность ради командного испытания и всё равно нашли способ повлиять на шов, который не должны были видеть.
— Схема была плохая.
— Схема была учебная.
— Это иногда одно и то же.
Он поднял с красной папки маленькую пластину. На ней был знак Академии: круг, три короткие линии, тонкая перемычка. Не печать Хранителей. Ближе к служебному допуску. Пластина лежала у него между пальцами, как обычная канцелярская вещь.
— Вам не будет запрещён разбор ошибок в ремонтном крыле, — сказал он. — Напротив. Посмотрите внимательно. Ошибки часто учат лучше побед.
— Это разрешение?
— Это совет.
— Советы у нас стоят дороже.
— Тогда считайте это частью обучения.
Он положил пластину обратно. Я не почувствовала касания магии. Ни вспышки, ни холода, ни привычного движения Чёрного спектра. Только правая ладонь под повязкой на миг стала тяжелее.
Я не шевельнулась.
— Ещё один вопрос, — сказал Ордис. — Почему вы выбрали именно Северную Академию?
Документы Руты отвечали: «по рекомендации мастера Верша, для углубления барьерной подготовки». Слишком гладко. Слишком мертво. Настоящий ответ стоял за стеной и звался Сайрой.
— Потому что здесь стены честнее людей, — сказала я.
Ордис посмотрел на меня внимательно.
Я добавила:
— Они хотя бы сразу показывают, что не рады.