Имя в барьере

Глава 7: Вежливый кабинет

Малый вечерний колокол прозвенел так воспитанно, будто не собирался отправлять меня в кабинет ректора.

Я стояла у лестницы к административному крылу и смотрела на карточку вызова. Карточка не менялась. Она была из тех предметов, которые прекрасно знают: если долго на них смотреть, виноватым всё равно станешь ты.

**Ректор Ордис Веан просит студентку Мереч Р. явиться в приёмную после малого вечернего колокола. Без сопровождающих.**

Шева стояла рядом, потому что «без сопровождающих» в её понимании начиналось от двери, за которой уже можно было подраться с мебелью.

— Я пойду до поворота, — сказала она.

— Там написано без сопровождающих.

— Я буду архитектурной особенностью.

— Архитектурные особенности обычно молчат.

— Значит, плохая архитектура.

Дайр не пошёл. Это было разумно и поэтому неприятно. После вызова он только напомнил: не упоминать ремонтный шов первой и слушать точнее, чем отвечать. Спасибо. Я как раз собиралась говорить из чистой радости жизни.

Правая ладонь под повязкой болела глухо. После ремонтной рамы боль стала глубже, не сильнее. Как долг, который никто не требовал прямо сейчас, но уже записал в книгу.

— Если не вернёшься через полколокола, — сказала Шева, — я начну делать глупости.

— Ты и так их делаешь.

— Эти будут с планом.

— Тогда подожди колокол. Глупости без спешки выглядят солиднее.

Она кивнула. Не улыбнулась. Это было хуже. Шева без улыбки напоминала закрытую шахтную дверь: вроде стоит спокойно, но лучше не проверять, что с другой стороны.

Административное крыло начиналось с узкого коридора, где пол был вымыт так тщательно, что на нём хотелось оставить грязный след из принципа. По стенам висели портреты выпускников. Молодые лица, строгие воротники, одинаковая уверенность в том, что жизнь после Академии будет длинной и блестящей. Некоторые портреты смотрели чуть мимо, будто художник не успел поймать взгляд.

Я не стала задерживаться.

У двери приёмной сидела секретарь. Женщина лет тридцати, сухая, аккуратная, с волосами, убранными так гладко, что ни одна шпилька не посмела бы жить своей жизнью. На столе перед ней стояли три чернильницы: чёрная, синяя и тёмно-серая. Серая была открыта. На промокашке лежали две свежие точки.

Секретарь подняла глаза.

— Студентка Мереч Рута?

— Если карточка не врала.

— Карточки ректора не врут.

— Завидная черта.

Она не оценила. Приёмная вообще выглядела как место, где шутки проходили предварительную проверку и возвращались с отказом.

— Повязку покажите.

Я подняла правую руку.

Секретарь посмотрела на узел, на серую линию мази, проступившую у края, и поставила короткую пометку в журнал.

— Лазаретный случай учтён. В кабинете ничего не трогать правой рукой.

— А если кабинет первый начнёт?

Она медленно подняла взгляд.

— Тогда зовите меня.

Хорошо. В административном крыле тоже были живые люди. Просто их очень глубоко закопали под журналами.

Пока она писала, я смотрела на стол. Серая чернильница открыта, хотя приёмные журналы перед ней были заполнены чёрным. Синяя стояла ближе к правому краю, на крышке пыли больше. В маленькой деревянной рамке лежало расписание приёмов. Верхний лист был датирован завтрашним числом.

Завтрашним.

Я запомнила, не глядя слишком долго. В дорогих местах лишний взгляд стоит дороже, чем воровство.

— Ректор примет вас сейчас, — сказала секретарь.

— Как удобно.

— Обычно да.

Она открыла внутреннюю дверь.

Кабинет Ордиса Веана был большим, но не пытался казаться больше. Это уже было нехорошо. Люди, которым не нужно доказывать размер комнаты, обычно владеют и комнатой, и людьми внутри.

Слева стояли шкафы с папками. Не древние переплёты, не героические свитки, а ровные папки с табличками: **практики**, **рейтинги**, **переводы**, **назначения**. На стене за столом висела карта барьера, почти без украшений: северная линия, узлы, малые скобы, старые ремонтные участки. У окна стоял высокий человек в сером ректорском сюртуке.

Ордис Веан не обернулся сразу.

Он смотрел на северную стену за стеклом. Отсюда она казалась частью пейзажа. Удобный обман. Издалека даже долговая яма выглядит просто углублением.

— Студентка Мереч, — сказал он наконец.

Голос был спокойный. Не тёплый, не ледяной. Голос человека, который давно понял: если говорить ровно, люди сами принесут в паузу всё нужное.

— Ректор Веан.

Он повернулся.

Ордис был не старым. Это раздражало. Главные хранители старого порядка должны скрипеть суставами и пахнуть пылью, чтобы их было удобнее ненавидеть. Этот выглядел лет на сорок с небольшим: светлые волосы с ранней сединой у висков, узкое лицо, ровная спина и глаза человека, который умеет читать не строки, а места между ними.

— Садитесь.

Перед столом стоял стул. Один. Не слишком мягкий, не слишком жёсткий. Правильный стул для правильного разговора: не мучает, но и не даёт забыть, что тебе разрешили сидеть.

Я села.

Карточку вызова я положила на край стола, не выпуская её из виду. Бумага в кабинете ректора легко становилась частью чужой папки, а у меня и так было достаточно чужих папок.

— Как рука?

— При мне.

— Целительница Грай поставила ограничение?

— Сутки без мокрых контуров. Два дня без живой стены.

— И тем не менее вы пошли на командное испытание.

— В объявлении не было запрета на сухой край и плохие решения.

Ордис сел напротив. На его столе лежали три папки. Верхняя была тонкая, с надписью **Мереч Р.**. Вторая толще, без имени на видимой стороне. Третья закрыта красной лентой.

— Плохие решения, студентка Мереч, часто интереснее хороших. Хорошие решения повторяют инструкцию. Плохие показывают, что человек делает, когда инструкция перестаёт быть полной.

— У нас в Третьем Каменном говорили проще.

— И как?

Вот и первая яма.

Документы Руты Мереч знали название училища, имя мастера Верша, две оценки, три даты и один унылый отзыв о прилежании. Они не знали местных поговорок. Бумага вообще плохо переносит живую речь.

Я посмотрела на карту за его плечом, потом на его стол. В углу папки **переводы** стояла круглая печать с пылью по нижнему краю. Печать давно не снимали, но по верхней дуге пыль была стёрта свежо, пальцем. Кто-то недавно проверял именно верх.

— У нас говорили, что если инструкция полная, значит, её писал человек, который ни разу не чинил дверь зимой.

Ордис чуть наклонил голову.

— Северный юмор.

— Скорее северная сантехника.

— В Третьем Каменном были проблемы с дверями?

— С дверями, окнами, ведром у печи и мастером Вершем, когда он пытался доказать, что сквозняк воспитывает характер.

Мастер Верш в моих документах был живым только в подписи. Но подпись у него была резкая, с нажимом вниз, как у человека, который считает дисциплину родственницей холода. Я не знала, говорил ли он про сквозняк. Зато знала, что люди с таким нажимом любят объяснять чужой дискомфорт пользой.

Ордис открыл верхнюю папку.