Имя в барьере

Глава 5: Лазарет без лишних вопросов

Утро после ночного архива было похоже на мокрую тряпку: вроде полезная вещь, а на лице неприятно.

Я спала два часа. Шева не спала вообще, зато к завтраку выглядела так, будто это Академия перед ней виновата в бессоннице, а не наоборот. Серый коррекционный флакон исчез с нашего стола ещё до первого колокола. На мой вопрос Шева сообщила, что вещам иногда полезно возвращаться домой, пока их не хватились.

— Ты опять лазила в архив?

— Не опять. Технически это была лестница возле архива.

— Технически нас за такое повесят на табличку.

— На табличках тут и так тесно.

Я не стала спорить. Споры с Шевой требовали сил, а мои силы утром ушли на то, чтобы не назвать овсяную кашу веществом из Изнанки. Каша тоже старалась.

После второго колокола я дошла до барьерной аудитории.

Квела Трасс ждала не у стены, а у малого медного круга, вынесенного в середину зала. Это было почти милосердно. Малый круг не пел считалки, не знал мою сестру и вообще выглядел предметом, который мечтал о скучной жизни в кладовой.

— Перчатки, — сказала Квела.

Я показала руки.

— Контур. Слабый край. Без героизма.

— У меня сегодня расписание без героизма.

— Хорошо. Значит, не придётся вычёркивать.

Она поставила рядом стеклянную бусину, ту самую, которая вчера стала матовой от касания стены. Сегодня бусина лежала тихо и старалась не участвовать в учебном процессе.

Я подняла серый край. Низкий, неровный, достаточно убедительный для Руты Мереч. Чёрный спектр под кожей шевельнулся, как человек, которому в комнате назвали его имя, но я удержала его глубже. Не сейчас. Не при Квеле, не при медном круге, не после ведомости, где пустое место ещё теплело у меня в ладони.

Квела обошла круг. Один раз ударила молотком по стойке. Звук прошёл по меди и вернулся обратно скучным звоном.

Мой край выдержал.

— Ещё.

Второй звук был тоньше. У правой руки край просел, но не исчез. Я дала ему дрогнуть ровно настолько, чтобы это выглядело усталостью после вчерашнего провала, а не человеком, который держит дверь в подвал ногой.

— Хватит, — сказала Квела.

Я опустила руки.

— Жива?

— В пределах учебного дня.

— Край не мёртвый. Наблюдение продлить. До работы у живой кладки без моего допуска не подходишь.

— А если живая кладка подойдёт ко мне?

Квела посмотрела на меня.

— Тогда кричишь.

— Хороший план.

— Лучший из тех, что обычно приходят студентам в голову.

Она записала что-то на короткой карточке и отдала мне. На карточке стояло: **Мереч Р. Допуск к общим связкам. Живую стену не трогать.**

Прекрасно. У меня был официальный документ, разрешающий мне не хвататься за северную стену руками. Мама бы гордилась, если бы знала, что я доросла до таких высот дисциплины.

До обеда меня никто не ловил, не допрашивал и не сверял с исходным переводным листом. Это было подозрительно. Академия редко дарила тишину просто так. Обычно она откладывала её на потом, чтобы ударить аккуратнее.

Шева в столовой посмотрела на карточку и кивнула.

— Значит, тебя пустят на общие связки.

— Ты говоришь так, будто это хорошая новость.

— Это новость. Хорошей она притворится, когда мы поймём, откуда бить.

— Я надеялась, сегодня никто не будет бить.

— Ты в Первом Ранге. Тут даже хлеб смотрит на тебя как на упражнение.

Хлеб действительно был твёрдый и уверенный в себе.

После обеда нас погнали в дуэльный зал. Не в тот, где вчера был вступительный зачёт, а в боковой: ниже потолок, толще маты, больше медных рам и меньше воздуха. На дальней стене висела доска с расписанием, а под расписанием — аккуратная строка мелом:

**Дежурный старший назначает связки новичкам. Отказ без лазаретной справки: минус два рейтинговых пункта.**

Перед доской стоял Бреск Таль.

Иногда Академия даже не делала вид, что случайности существуют.

Бреск был в тёмной тренировочной куртке без лишних украшений. Это у богатых отдельный вид роскоши: одеться просто так, чтобы все поняли, сколько стоит эта простота. На запястье у него блестела узкая пластина дежурного старшего.

Шева прочитала доску, потом посмотрела на пластину.

— Законное свинство, — сказала она.

— Формально тренировочный порядок, — ответил Бреск, не поворачиваясь.

— Я и говорю.

Он повернулся. Улыбнулся не мне, а месту, где я должна была почувствовать себя слабее.

— Мереч. Раз у тебя сегодня допуск к общим связкам, начнём мягко.

Мягко в академическом языке означало примерно то же, что «не умерла сразу» в лазаретном.

— Как великодушно, — сказала я.

— Я стараюсь. Обратная завязка на малой раме. Тебе нужно только держать внешний край и не гасить его раньше сигнала.

Шева шагнула ближе.

— Она после повторной проверки.

— Именно поэтому малую раму, — сказал Бреск. — Правила разрешают. Куратор допустила её к общим связкам.

Он поднял карточку, которую я отдала у входа дежурному столу. Успел взять. Успел прочитать. Успел выбрать упражнение так, чтобы каждое слово на карточке стало зубом.

Умный мерзавец неприятнее глупого. Глупого можно обойти. Умный сам читает инструкции и приносит верёвку по размеру.

— Дорн, — Бреск скользнул взглядом по Шеве, — вмешательство в чужую связку до аварийного сигнала снимает баллы с вмешавшегося и с участника рамы.

— А если старший выбирает связку, чтобы человеку руку поджарить?

— Тогда старший нарушает протокол. Я выбираю упражнение из списка. Можешь проверить.

Он протянул ей тонкую деревянную планку с названием связки. Шева взяла, прочитала и скривилась.

— В списке.

— Какая неожиданность, — сказала я.

— Рута.

Шева редко называла меня этим именем так плотно. Обычно бросала его как тряпку на стул. Сейчас она положила его между мной и рамой.

— Если откажусь, минус два, — сказала я. — Если пойду, возможно лазарет. Выбор почти как в хорошем трактире: или кислое, или дорогое.

— Я могу...

— Не можешь. Он прав.

Бреск слышал и не скрывал удовольствия. Не громкого. Не карикатурного. Просто человек любил, когда его свинство было заверено печатью.

Малая рама стояла на низкой платформе. Медные дуги сходились над полом в овальный контур. Внутри было место для одного студента и узкая прорезь для встречного импульса, который дежурный старший подавал снаружи. Упражнение выглядело простым: держишь внешний край, принимаешь удар, не тушишь раньше сигнала. Если край слабый, удар возвращается в руку.

Очень педагогично. Особенно для руки.

Я встала внутрь рамы. Медь под подошвами чуть нагрелась. В зале стало тише, чем хотелось. Студенты любили смотреть, как у чужих людей получается плохо. Это древняя академическая традиция, вероятно, старше самой Академии и честнее половины её уставов.

Бреск поставил пальцы на внешнюю планку.

— Готова?

— Нет.

Он моргнул.

— Что?

— Я ответила. Можешь теперь спросить по протоколу ещё раз и не слушать.

В зале кто-то фыркнул. Шева не улыбнулась. Дайра среди студентов не было, и это раздражало отдельно. Человек с привычкой замечать лишнее отсутствовал ровно тогда, когда лишнего набиралось на целую ведомость.