Имя в барьере

— Когда нервничают.

— Чудесное место.

Мы вышли на лестницу.

Дверь архива закрылась за нами и щёлкнула так, будто поставила точку в чужом протоколе. Я держала копию пометки под плащом. Шева несла серый коррекционный флакон и смотрела вперёд слишком прямо.

— Сайра была не первая, — сказала она.

Я остановилась.

— Я знаю.

— Нет. Ты думала, что знаешь. Теперь у тебя бумага.

— У меня нет бумаги. Нутт закрыл каталог.

Шева постучала пальцем по своему виску.

— Тогда у тебя архивариус, который видел, как пыль врёт.

— Он испугался.

— Умный человек.

Мы поднялись на пролёт. Вверху прошёл обход. Свет лампы скользнул по стене, по печатям, по нашим теням. Мы прижались к нише, и я впервые за ночь почти захотела, чтобы ведро снова прошло мимо и отвлекло всех своей служебной карьерой.

Обход ушёл.

Шева выдохнула.

— Что теперь?

Я посмотрела на правую ладонь в перчатке. Под кожей ещё стояла гладкая тёплая линия пустой строки.

Документы дали форму. Не голос. Не имя. Форму.

Если Сайру удерживали в стене, тело этой лжи должно было оставлять следы на живых. Не только в каталогах. В ожогах, лазаретных журналах, учебных травмах, которые удобно списывать на плохой контур и неудачный день.

— Теперь, — сказала я, — надо искать не то, что стерли.

— А что?

— То, что не успело зажить.

Шева помолчала.

— Звучит мерзко.

— Зато конкретно.

Мы пошли вверх, к общежитию, к кривому гвоздю под моей кроватью, к повторной проверке после второго колокола и к утру, которое уже где-то точило зубы.