Шёлковая ересь

Глава 19: Свидетели

В первый день судили зерно.

Во второй — людей.

В третий выяснилось, что город не умеет разделять одно и другое, если достаточно долго записывать человеческое тело весом груза.

Двери зала весов сняли с петель. Не распахнули — именно сняли, чтобы ни совет, ни стража, ни внезапно вернувшаяся церковь не могли закрыть заседание одним засовом. Створки лежали вдоль стены. На одной дети считали вырезанные львиные лапы. На другой Сейра раскладывала списки желающих говорить.

Внутри было девять кресел, восемь советников и ни одного человека, готового сесть в председательское.

Одвена посадили ниже возвышения, за столом просителей. Верёвку заменили железной цепочкой между запястьями — городской, без игл, знаков и связи с реликвией. Слева от него стоял стражник водного двора, справа — красильного. Нэва меняла их каждые два часа и записывала смену на доске, которую видела площадь.

За окнами люди предъявляли зерновые расписки.

Церковный склад не выдавал по ним ничего.

На каждой расписке писец Белого Шва ставил одинаковую серую черту: приостановлено до завершения разбирательства. К полудню черту начали рисовать сами владельцы, чтобы не стоять в очереди за официальным отказом. Получалось криво, зато быстрее.

— Угроза, — сказала Мелда, когда первую пачку положили на стол.

— Последствие, — поправил Одвен.

Тавр сидел у стены с перевязанным плечом и не улыбнулся.

Орса вошла первой.

Ирс поднялся вместе с ней, держа подлинный реестр обеими руками.

— Сядь, — сказала Орса.

Он остановился.

— Я могу читать строки.

— Потом прочитаешь свои.

— У тебя повреждена память.

— На лица. Не на младших братьев, которые пытаются говорить за меня.

На площади засмеялись. Ирс покраснел до воротника, сел возле Сейры и положил реестр на колени.

Орса не смотрела на советников. Перед ней поставили три книги: складскую, долговую и обозную. У каждой был другой шнур, другая печать и одинаково удобная ложь о том, что записи между ними не связаны.

— Третий зерновой двор, — сказала она. — Месяц второй. Принято сорок восемь возов.

Мелда открыла городскую книгу.

— Сорок восемь.

— Выдано населению двенадцать.

— Двенадцать.

— Списано на очищение двадцать четыре.

Советник по зерну провёл пальцем по строке.

— Двадцать четыре.

Орса повернула обозную книгу к площади.

— В тот же день у долгового двора принято шесть закрытых повозок. Вес указан зерновой мерой. Четыре короткие черты — взрослые. Длинная — ребёнок или человек, которого несли.

Она не объяснила, откуда знает обозначения. Тавр сам встал у стены.

— Подтверждаю, — сказал он. — Я пользовался ими.

— Ваша очередь завтра, — отрезала Мелда.

— Вина расписания не читает.

— Сядьте.

Он сел.

Орса продолжала четыре часа. Не рассказывала, каково было в камере, не просила поверить её страху. Называла двор, месяц, число возов и печать. Когда советник пытался спросить, кто подсказал ей последовательность, она начинала группу заново.

На одиннадцатом повторе он перестал.

К вечеру на полу лежала схема искусственного дефицита. Зерно выходило из городских книг, не приходило к монастырю и появлялось в столичных кредитных ведомостях как новый долг Кеменя. Одни и те же повозки в церковной книге перевозили людей.

— Это доказывает хищение, — сказал Одвен. — Не доказывает, что поле тишины было преступлением.

Орса впервые посмотрела на него.

Не узнала по лицу. Узнала по голосу.

— Сегодня судят зерно, — сказала она. — Вы сами просили разделять.

Первый день закончился без решения. Зато ключники открыли склад, который Тавр нашёл по старым маршрутам, и выдали семьдесят мешков через ремесленные дворы. Не бесплатно. Каждую меру записывали как городской долг получателя, потому что даже революция не могла заставить советников пережить бесплатную раздачу.

На второй день судили людей.

Ирс читал реестр исчезнувших.

Повреждённого голоса хватало на пять имён. Потом он пил воду, ждал, пока перестанет кашлять, и читал ещё пять. Сейра запретила площади повторять хором: человек, которого превращали в общий крик, снова терял отдельное имя. Люди передавали каждую пятёрку по одному, от дома весов до колодца, от колодца до красильной улицы.

Некоторые имена возвращались с ошибкой.

Ирс исправлял.

Некоторые не возвращались вообще.

Он читал ещё раз.

Тавр говорил после него.

Обозную книгу положили перед ним закрытой.

— Если откроете, — сказала Мелда, — сможете ссылаться на записи. Если оставите закрытой, совет будет считать ваши слова личным признанием, но не доказательством против других.

— Откройте.

— Вы уверены?

— Нет. Откройте.

Он назвал тридцать семь рейсов. На первых пытался объяснить, что принимал запечатанный груз и не видел людей. На четвёртом перестал. На девятом признал, что слышал плач. На двенадцатом — что однажды открыл полог, увидел связанные руки и всё равно довёз повозку.

— Почему? — спросил советник по воде.

— Мне платили.

— Вас принуждали?

— Иногда.

— Угрожали смертью?

— Иногда.

— А в остальные разы?

Тавр посмотрел на обожжённую ладонь.

— В остальные разы мне платили.

Это было хуже хорошего оправдания. Поэтому площадь услышала.

Одвен не обвинял его. Защита прелата записывала признания Тавра как доказательство того, что система состояла не из одного начальника. Чем больше виновных находилось ниже, тем меньше, по их расчёту, оставалось наверху.

Кавена ввели после полудня.

Железный обруч всё ещё сжимал его правую кисть. Перед показаниями Ирс принёс из монастырского ящика вещественных доказательств узкий ключ и при свидетелях открыл замок. Лекарь вытянул иглу, кузнец разжал половины обруча щипцами. Вместе с иглой вышел осколок кости. Кавен не издал ни звука. Руку перевязали прямо у стола просителей.

Белой формы на нём не было; Сейра выдала ему серую рубаху без знаков. В ней он выглядел не свободным, а недописанным.

— Назовите имя, — потребовал городской писец.

Кавен долго смотрел на чистую строку.

— Кавен Рут.

Перо коснулось бумаги.

Он рассказал о приюте Белого Шва.

Без жалоб. Возраст при поступлении. Номер комнаты. Число мальчиков. День операции назывался днём исправления, после него выдавали белую ткань и запрещали произносить прежнюю фамилию семь суток. Кавен назвал лекаря, двух помощников и писца, отмечавшего выживших.

На площади стало тихо иначе, чем при поле Одвена. Не потому, что желание исчезло. Потому, что любое движение рядом с его словами казалось лишним.

— Вас заставили служить? — спросила Мелда.

— Меня учили, что служба доказывает пользу исправленного тела.

— Это не ответ.

— Тогда нет. После приюта я мог уйти. Без имени, ремесла, денег и права жить вне церковного двора. Я остался.

— Почему исполняли приказы о задержании?