Шёлковая ересь

Глава 13: Архив шрамов

Последняя телега с ранеными прошла водный двор за двадцать минут до полуночи.

Я узнала это не от одного гонца. Гонцам больше не доверяли целые сведения. Женщина из прачечной принесла мокрый детский чулок и сказала, что последняя семья вышла. Гончарский мальчишка положил на стол комок синей глины и сообщил, что список должников сожгли уже за стеной. Кожевник пришёл третьим и назвал число перевезённых раненых.

Три части одного сообщения.

Семьи вышли. Должники вышли. Раненые вышли. Красильный и водный проходы оставались открыты.

Сейра всё равно не поверила сразу. Чулок передали ткачихе, и та назвала число детских пар, прошедших через её двор. Глину Марта разломила: внутри лежал обугленный угол долгового списка с различимыми церковными цифрами. Кожевник перечислил раненых не по именам, а по повязкам — плечо, кисть, два ожога, женщина после обруча, возница с животом. На слове «возница» я подняла голову.

— Не Тавр, — сказал он. — Твоего идиота с лежака не поднять без отдельной войны.

— Он попробует.

— Поэтому у двери сидят две прачки.

Старик водного прохода перевернул песочные часы. До полуночи они не успели на одну треть малого круга, но его ключ остался на столе стороной против выдачи. Сестра молодой красильщицы вернулась от известковой ямы лично и сказала при ключниках, что путь свободен и слежки за стеной нет.

Семь ключников подтвердили выполнение условий по очереди. Никто не произнёс красивой клятвы. Каждый назвал участок, за который отвечал, и человека, который мог обвинить его во лжи.

— Теперь можно совершить что-нибудь безответственное, — сказала я.

— Теперь можно выполнить записанное, — ответила Сейра.

Разница существовала только для неё.

До рассвета оставалось около пяти часов.

Поминальную баню объявили у монастырской стены ещё до того, как последний раненый пересёк водный двор. Старый обычай оказался полезнее закона: семьи людей, умерших вдали от дома, могли омыть их одежду там, где хранилось последнее официальное свидетельство о смерти. Белый Шов одиннадцать месяцев утверждал, что Орса переведена, а не умерла. По той же причине в городских книгах не умерли ещё десятки людей.

Запретить поминовение означало признать их смерть.

Разрешить — получить под окнами монастыря родственников с тазами, бельём и очень длинной памятью.

Одвен разрешил.

Сейра повесила его письменный ответ на шест у входа, чтобы каждый надзиратель сначала видел красную печать, а уже потом мои голые плечи.

Ответ доставили открыто, вместе с двумя писцами. Они трижды уточнили, что разрешение не отменяет ультиматум, не возвращает пайки и не признаёт перечисленных людей умершими. Сейра заставила обоих повторить последнее при семьях.

— Значит, они живы? — спросила мать Мейра.

Писец посмотрел в бумагу.

— Их положение устанавливается церковным производством.

— Живы?

— Не признаны умершими.

— Тогда имеют право на одежду и свидетелей, — сказала Сейра. — Запишите.

Писец записал. Второй проверил строку и поставил малую печать. Так поминальная баня превратилась в разрешённое собрание людей, которых церковь одновременно не могла назвать ни родственниками погибших, ни родственниками живых заключённых.

Одвен попытался оставить их без существительного.

Сейра построила из этого проход.

К монастырю мы пришли разными дорогами. Семьи несли свёрнутую одежду исчезнувших. Работницы купален катили две бочки горячей воды. Ирс шёл отдельно, в белой рубахе реликвария и без плаща. Медная пластина снова висела у него на шее. Орса ехала в телеге красильщиков под полотном, но перед последним поворотом спустилась сама и заняла место возле сточной решётки. Молодая ключница осталась рядом с ней. Её сестра ждала за стеной у известковой ямы.

Пути отхода существовали не на карте. У каждого теперь было лицо.

Кроме моего.

— Ты выходишь последней, — напомнила Сейра.

— Я помню собственную подпись.

— Проверяю не память.

— А что?

— Способность не считать себя исключением.

— Её у меня никогда не было.

Сейра вынула медную шпильку, закрепила ею разрешение Одвена на шесте и пошла к семьям.

Монастырь Белого Шва стоял выше площади на каменном уступе. Главные ступени охраняли восемь служителей. Ещё четверо ходили вдоль стены, не приближаясь к тазам. Под арками горели белые лампы. Свет делал людей плоскими и больными.

Сейра ударила в медный колокольчик.

— Сегодня омывают одежду тех, чьи тела нам не вернули, — объявила она. — Каждый касается только того, что принёс сам или что ему передали по имени. Кто не хочет раздеваться — остаётся одетым. Кто не хочет входить в воду — держит полотенце. Кто хочет уйти — уходит до конца любого действия.

Старший надзиратель подошёл к шесту, прочитал разрешение и посмотрел на бочки.

— Омовение одежды, — сказал он. — Не тел.

— Одежду стирают прачки, — ответила Сейра. — Люди омывают память.

— Прелат не разрешал бесстыдства.

— Покажите строку.

Надзиратель снова прочитал лист. Строки не появилось.

Я сняла рубаху.

На мне остались короткие нижние штаны, повязка на левой руке и оба сапога. После площади пятка горела, но босиком по монастырскому камню было бы ещё хуже. Я встала в первый таз, зачерпнула воду и медленно вылила на шею.

Надзиратель смотрел.

Остальные тоже.

Я не касалась их желаний. Не искала знакомого натяжения, не предлагала метке сделать внимание тяжелее. Просто омыла плечи, грудь, живот и передала ковш женщине рядом. Она была старше Сейры, полностью одета и держала мужскую рубаху с вырезанным воротом.

— Ортен Вай, — сказала она.

Имя подхватили трое родственников.

Женщина намочила ворот рубахи, затем ладонь. Положила её себе на грудь.

За ней мужчина снял только сапоги. Девушка распустила волосы. Двое остались в плащах и держали полотенца. Тела появлялись в ритуале не одинаково и потому не складывались в удобную для ордена картину разврата.

Приходилось смотреть на каждого отдельно.

Я приняла из рук старика детскую куртку. Один рукав был короче другого, на локте стояла заплата в форме рыбы.

— Имя? — спросила я.

— Тирна Сой. Девять лет, когда забрали.

— За что?

— За мать. Мать — за долг. Долг — за муку, которой не выдали.

Он произнёс цепочку без злости. Видимо, повторял достаточно часто, чтобы слова стёрлись раньше ткани.

Я намочила заплату. Красные линии отозвались чужим желанием вырвать куртку из моих рук и одновременно оставить её мне как доказательство. Я не выбрала ни одно. Вернула вещь.

Старик прижал рыбу к губам.

У соседнего таза молодая женщина разделась полностью, но не вошла в воду. Она держала пояс брата и заставляла надзирателя смотреть, как по её коже идут мурашки. Тот отвернулся. Женщина потребовала записать, что представитель Белого Шва отказался присутствовать при разрешённом обряде. Пришлось ему повернуться обратно.

Откровенность отвлекала не потому, что все хотели нас. Она заставляла чиновников выбирать между взглядом и официальным признанием, что человеческое тело нарушает порядок само по себе.