Шёлковая ересь

Глава 12: Семь ключей от города

Тавра уложили на лежак в малой парной купален, зерно заперли на том же складе, откуда оно выехало, а меня заперли в массажной.

Последнее придумала Сейра.

— Я не заключённая, — сказала я.

— Поэтому дверь не запираю.

Она прикрыла её снаружи и задвинула засов.

— Это звук открытой двери?

— Это звук доверия к твоему терпению.

— У меня его нет.

— Сегодня появится.

Засов лёг в скобы до конца.

За стеной сушильни собирались семь человек, у каждого на поясе висел ключ от одних ремесленных ворот Кеменя. Не главных городских ворот — тех Одвен уже обложил белыми караулами. Старые проходы между дворами строили ещё до общего кольца стены: угольщики возили через свой проём топливо, кожевники сливали в канаву всё, чему лучше было не иметь названия, ткачи получали шерсть, гончары — глину. Потом проходы заложили, снова открыли во время голода и с тех пор держали на случай пожара, осады или особенно настойчивого сборщика пошлин.

Семь ключей не открывали город. Они позволяли ему вытечь по частям.

Я сидела на массажном столе и слышала, как эти части спорят, кому вытекать первым.

— Выдать её сейчас, — сказал мужчина с сиплым голосом. — Одну. Пока прелат не добавил к имени весь квартал.

— Уже добавил, — ответила женщина. — Тех, кто вывел груз, тоже требует.

— Возница лежит за этой стеной. Отдадим двоих.

— И получим зерновой кредит?

— Получим день без очищения.

— Он уже дал день.

Голоса проходили через доски не хуже пара. Лиц я не видела. Сейра не представила мне ключников и отдельно предупредила, чтобы я не пыталась угадать их желания через стену.

— Я не подслушиваю магией, — сказала я тогда.

— Обычным способом тоже не надо.

Теперь я сидела в двух шагах от стены и старательно не дышала громко.

Это считалось нравственным ростом.

На лавке у двери лежал мой левый сапог. Камень я вытряхнула ещё на площади, а надеть обувь обратно не успела: сначала Тавр едва не упал, потом зерно пришлось считать при свидетелях. Люди, готовившие массовое очищение, ценили точность расписания и без дополнительных объяснений.

Я натянула сапог и сразу сняла. Пятка была стёрта шествием. Боль помогала ждать, но ходить с ней было глупо.

За стеной ударили металлом о стол.

— Ключ кожевников, — объявил сиплый голос. — За выдачу.

Другой ключ лёг рядом.

— Угольный. За выдачу, если Белый Шов письменно оставит семьи возчиков вне списков.

— Они подпишут что угодно, — сказала женщина.

— Тогда будет что показать после.

— После чего?

Ответа не последовало.

Я коснулась повязки на левой руке. Красные линии под тканью оставались тёплыми. За стеной люди боялись. Это ощущалось даже без дара: в паузах, в слишком аккуратно поставленных кружках, в скрипе лавки под человеком, который никак не мог устроить ноги. Если бы я вошла, страх получил бы лицо. Моё. Потом кто-нибудь посмотрел бы на открытую шею, вспомнил площадь, почувствовал отклик или решил, что почувствовал. Любое решение в мою пользу стало бы подозрительным.

Именно поэтому Сейра выставила меня за дверь.

Мне это не нравилось.

Именно поэтому она была права.

— Ткацкий ключ против выдачи, — произнесла та же женщина. — Одвен показал, что будет делать после. Сегодня он покупает адрес мешком, завтра попросит имя за горсть.

— Гончарный против, — сказала Марта.

Её голос я узнала сразу. Значит, один из семи ключей всё это время лежал у женщины с глиной под ногтями, которую я считала просто хозяйкой мастерской.

— Не потому, что люблю Раду, — добавила она. — Она слишком много разговаривает. Но зерно было на складе. Если выдадим человека после того, как увидели мешки, мы признаем не власть прелата. Мы признаем собственную слепоту.

— Слепота не убивает детей.

— Голод убивает. Его прятали от нас.

Пятый ключ стукнул о дерево.

— Канатный. За выдачу.

Три.

Я посчитала быстрее, чем успела запретить себе считать.

Сейра сказала:

— Остались два ключа.

— Мы не голосовали за твою должность, — заметил сиплый.

— Поэтому я не голосую. Я считаю.

— Купальни уже втянули нас в облаву.

— Нет. В облаву вас втянуло имя соседа в церковном списке. Купальни только оставили дверь открытой.

— Сегодня оставили. Вчера прачки отказали пятому человеку.

— Поэтому после голосования вы решите, кому принадлежит моя дверь.

За стеной стало тихо.

Я перестала тереть повязку.

Сейра не предупреждала, что собирается отдать купальни. Возможно, потому что я начала бы возражать. Возможно, потому что они никогда мне не принадлежали. Неприятное различие.

Шестой ключ не клали долго.

— Водный проход, — наконец произнёс старческий голос. — Я не отдам её, пока не выведем детей с ремесленной улицы. Но если до полуночи выход не будет готов, мой ключ меняет сторону.

— Это не голос, — сказал сиплый.

— Это голос с часами.

— Прелат дал срок до рассвета.

— А я даю до полуночи. У меня меньше людей и лучше привычка считать.

Ключ лёг на стол.

Три против трёх.

Седьмой человек дышал так тяжело, что я слышала через стену. Потом заскребла ножка стула.

— Красильный проход, — сказала молодая женщина. — Моя сестра стояла сегодня на площади. Когда поле накрыло людей, она дважды провела ногтем по подбородку. Мы так делали в детстве, когда отец заставлял нас просить прощения. Я поняла, что молчание не её.

Никто не перебил.

— Я против выдачи. Но сначала уходят семьи. Потом должники, чьи расписки у церкви. Потом раненые. Если носительница знака хочет идти к монастырю, она идёт после них.

Седьмой ключ ударил по столу.

В соседней комнате никто не обрадовался.

Я тоже.

Четыре голоса означали не доверие. Они означали, что семь уставших людей сочли последствия моей выдачи хуже последствий моего присутствия. Для города это было почти признанием в любви.

Засов отодвинулся.

Сейра открыла дверь.

— Можешь войти.

— Уже безопасно смотреть мне в лицо?

— Нет. Уже поздно менять первый голос.

Сушильня была рассчитана на простыни, а не на власть. Под потолком висели пустые верёвки. От печи шёл сухой жар. Семь ключников сидели вокруг стола, на котором лежали длинные железные ключи, разные по форме и одинаково тяжёлые. Рядом стояли кружки, блюдо с нетронутыми лепёшками и песочные часы.

Марту я знала. Остальных — по голосам и ремеслу. Сиплый кожевник оказался худым мужчиной с красными веками. Угольный держатель носил чистую рубаху, на которой чёрная пыль проступала из швов. Ткачиха была широкоплечей женщиной с коротко остриженными волосами. Канатник всё время мял пальцы, словно проверял невидимое волокно. Старик от водного прохода держал ладонь на перевёрнутых часах. Молодая красильщица сидела у двери и не смотрела на меня.

— Меня решили не продавать, — сказала я. — Благодарю за плохую торговлю.

— Не решили, — ответил кожевник. — Отложили.