Шёлковая ересь

За первой вышла вторая. Потом третья.

Люди увидели зерно.

Объявленный недостаток катился перед ними на шести колёсах.

Поле тишины дрогнуло не от моей силы. От счёта. Люди считали мешки глазами, пальцами, движением губ. На третьей повозке кто-то наконец закричал:

— Там наше зерно!

Желание поднялось сразу у всех.

Я не усиливала его.

Тавр сидел на козлах последней повозки. Лицо было серым, левое плечо привязано к груди, рубаха прилипла к животу от пота. Обозная книга лежала раскрытой возле колена. Он держал вожжи правой обожжённой ладонью.

— Ты идиот! — крикнула я.

— Это уже установлено!

Он показал на бирки.

— Приказ правильный. Номера правильные. Только получатель внезапно стал площадью.

Одвен сошёл с помоста.

— Закрыть ворота. Вернуть обоз.

Возницы не знали, кому подчиняться. Площадь окружила повозки, но не рвала мешки. Люди касались ткани, читали складские клейма, звали соседей посмотреть.

— Это мятеж и хищение церковного резерва, — объявил Одвен.

— Пока никто ничего не взял, — сказала Нэва.

— Толпа препятствует исполнению приказа.

— Толпа стоит на городской площади.

Одвен посмотрел на неё, затем на меня.

— Хорошо. Пусть увидят цену. До рассвета второго дня город выдаёт Раду Черемис и лиц, похитивших церковный груз. Иначе очищение начнётся силой, а зерновой кредит Кеменя будет прекращён.

Поле отступило.

Люди заговорили все одновременно. Никто не бросился к дощечкам с именами. Никто не праздновал. Дворы получили доказательство запасов и угрозу остаться без будущих поставок.

Тавр попытался слезть с козел и едва не упал. Я подошла, но не протянула руку без вопроса.

— Помочь?

— Поздно спрашивать. Я уже доверил тебе ругаться.

— Это не согласие.

— Разрешаю плечо не трогать, а меня снять.

Мы с Нэвой сняли его вдвоём. Она держала за пояс, я — под здоровую руку.

— Хороший план, — сказала Нэва.

— Ненавижу, когда ты так говоришь, — ответил Тавр.

Площадь расходилась медленно. Люди уносили не зерно, а увиденное число мешков. Одвен оставался у помоста с пустыми дощечками.

Я получила Тавра обратно, город — отсрочку на один день, а каждый двор — новый выбор, который нельзя было сделать за него.

До рассвета второго дня оставалось меньше суток.