Шёлковая ересь

Я провела пальцами по шее.

— Подойди, — сказала я. — Не люблю кричать через всю дорогу.

Он подошёл.

В левом запястье кольнуло.

Я решила, что поцарапалась о жердь, и не посмотрела. Мужчина оказался так близко, что я почувствовала запах кислого пота и лука. Он бросил сапог, ухватил меня за мокрые волосы и приставил нож под подбородок.

— Теперь проси.

Боль в запястье усилилась. От неё вверх по руке пошло тепло, слишком густое для крови. Чужое дыхание ударило в щёку — и вместе с ним я почувствовала ещё кое-что.

Не догадалась. Именно почувствовала.

Его желание находилось между нами, как натянутая мокрая верёвка. Грубое, простое, смешанное с уверенностью, что нож даёт ему право на всё. За верёвку можно было взяться.

Я взялась.

Мародёр дёрнулся.

Его пальцы сжали мои волосы, потом разжались. Нож остался у горла, но рука задрожала. Улыбка исчезла.

— Что... — выдохнул он.

Я не знала, что делаю. Знала лишь, чего хочу: чтобы он перестал резать людей. Желание подчинилось слишком охотно. Я потянула его вниз, прочь от злости и ножа, в ту часть тела, которой он только что собирался распоряжаться мной.

Мужчина согнулся. Из его горла вырвался хрип.

Боль прошила моё запястье и отдалась между ног горячей судорогой. Не удовольствием — его обломком, загнанным под кожу. Колени ослабли. Я удержалась, цепляясь за чужое желание, и потянула сильнее.

— Брось нож.

Металл упал в грязь.

— Отойди.

Он сделал шаг назад. Потом ещё один. Лицо покраснело, губы посинели. Он смотрел на меня и не видел дороги.

— Рада, — сказал Тавр.

Я слышала, но не ответила.

Власть была отвратительно удобной. Мародёр убил людей, вернулся за кольцами и собирался прикончить беспомощного. Я могла поставить его на колени. Могла заставить ползти. Судя по натяжению между нами, могла отправить прямо под копыта лошади, которая билась в кустах за повозкой.

Мужчина отступил ещё на шаг. Его пятка соскользнула с края дороги.

— Хватит, — сказал Тавр.

Я разжала пальцы, хотя ничего ими не держала.

Связь оборвалась.

Мародёр рухнул на четвереньки, вдохнул и закашлялся. Я нагнулась, подняла нож и отступила к повозке. Он посмотрел на меня снизу. В его взгляде оставались страх и возбуждение, сцепленные так тесно, что меня снова затошнило.

— Уходи, — сказала я.

Он попытался встать.

— Сапог оставь.

Мужчина пополз к кустам, затем поднялся и побежал, спотыкаясь. Лошадь шарахнулась от него. Он ударился плечом о дерево, но не остановился.

Я проводила его взглядом и только потом посмотрела на левую руку.

На внутренней стороне запястья проступили тонкие красные линии. Они образовывали незнакомый знак — три дуги вокруг короткой вертикальной черты. Кожа над ним была горячей и сухой, несмотря на дождь.

— Что это? — спросила я.

Тавр ответил не сразу.

— Сначала вытащи меня.

— Вы узнали.

— Я сейчас узнаю собственную смерть от холода, если ты продолжишь беседовать.

Он соврал. Не словами — паузой перед ними. Я запомнила это и вернулась к жерди.

Мародёр оставил нож. Я вырубила им из края мешка длинную полосу ткани, обмотала ладони и перетащила второй камень. Опора стала ниже, плечо — длиннее.

— Когда подниму, поворачивайтесь на живот, — сказала я. — Плечо не тяните вверх.

— Командуй ещё.

— Могу уйти.

— Не можешь. Тебе холодно, ты босая, и ты не знаешь, где находишься.

— Тогда не мешайте работать.

Я навалилась на жердь. Рама поднялась. Тавр повернулся, протащил зажатое плечо и выполз из-под повозки, помогая себе одной рукой. Когда его ноги освободились, я отпустила рычаг.

Он остался лежать в грязи. На правой руке ожог был старым, левое плечо распухало на глазах. Я разрезала его мокрый рукав. Кость не торчала, сустав выглядел целым.

— Двигать можете?

Тавр приподнял руку и выругался.

— Значит, можете.

— Откуда ты взялась?

— Не знаю.

— Удобный ответ.

— Другого пока нет.

Я вернула грудь под платье и подняла сапог. Каблук у него тоже оказался сломан. Кто-то потрудился над парой последовательно.

Тавр сел, опираясь здоровой рукой о колесо. Он осмотрел мёртвых, задержался взглядом на женщине, из-под которой я вытащила жердь, и отвёл глаза.

— Лошадь поймаешь?

— Если она не попытается меня убить.

— Не попытается. Она умнее людей.

Лошадь стояла в кустах, запутав поводья в ветках. Я приближалась боком, разговаривая с ней вполголоса. Животное дрожало, но позволило освободить ремни. От его мокрого бока шёл густой тёплый запах.

Когда я вернулась, Тавр уже поднялся. Он нашёл под тентом короткий плащ и набросил мне на плечи.

— Спасибо.

— Не за что. Вернёшь.

Он подошёл ближе и взял меня за левую руку. Обожжённые пальцы были тёплыми. Большим пальцем Тавр провёл рядом со знаком, не касаясь линий.

Его лицо осталось неподвижным. Зато хватка на миг усилилась.

— Потёртость, — сказал он.

— В форме трёх дуг?

— Бывает кожа дурная.

— И светится?

Красные линии действительно слабо светились под его ладонью.

Тавр отпустил меня.

— Ударилась головой.

— Это я тоже заметила.

Он вытащил из кармана чистую полосу полотна и перевязал запястье. Узел лёг точно поверх знака. Слишком быстро. Слишком удобно.

— До города полдня, — сказал Тавр. — Если колесо выдержит.

— Какого города?

— Кеменя.

Название ничего мне не сказало.

— Там есть врач? Полиция? Телефон?

Тавр посмотрел на меня.

— Последнее повтори.

— Неважно.

Он пожал здоровым плечом и поморщился.

Повозку удалось поставить вдвоём. Мы сняли с разбитого борта уцелевшую доску, подсунули под раму и раскачали кузов. Колесо ударилось о землю. Внутри перекатились горшки, один разбился. Мёртвых мы перенесли под тент, чтобы они не остались на дороге. Тавр работал молча, одной рукой. Я тоже молчала.

У женщины на пальце было медное кольцо. Я не сняла его. Тавр проверил карманы остальных, забрал маленький кошель и ножны. Кольца он тоже не тронул.

Под тентом нашёлся четвёртый паломник. Совсем молодой парень лежал между мешками, придавленный сундуком. На первый взгляд он выглядел целым. Я сунула два пальца ему под челюсть, хотя уже по цвету губ было понятно, что пульса не будет.

— Этого чем? — спросила я.

Тавр отодвинул край рубахи. Под рёбрами темнела узкая рана.

— Шилом. Тихо и дёшево.

Возле его головы валялась деревянная фляга. Я понюхала содержимое. Вода, дым и что-то травяное.

— Пить можно?

— Если он не болел красной рвотой.

Я поставила флягу на место.

— Шутка, — сказал Тавр.

— Не смешная.

— Зато вода осталась.

Я прополоскала рот, выпила несколько глотков и заставила Тавра сделать то же самое. Он сопротивлялся скорее из характера, чем по делу. Дождь смывал грязь с его лица и затекал за ворот; губы уже начали синеть.