Алхимик чёрного рынка

Глава 2: Лицензия на дождь

Артём проснулся от запаха серы.

Не того лёгкого оттенка, что висел в лаборатории, — густого, плотного, от которого щипало глаза. Ефрем уже не спал: снизу доносился скрежет каменного пестика и бормотание старика, перемежающееся кашлем. Артём сел на тюфяке, который Ефрем вчера бросил ему на пол — тонкий, набитый чем-то колючим, — и протёр очки. Дужка снова чуть погнулась за ночь.

На столе стояла миска с остатками вчерашней каши и глиняный кувшин с водой. Рядом — стопка одежды, которой вчера не было. Рубаха из грубого полотна, штаны, перевязанные верёвкой вместо ремня, и что-то вроде накидки без рукавов. Всё серое, ношеное, штопаное. Сверху — записка корявым почерком: «Оденься. Твоя одежда кричит.»

Артём посмотрел на свои джинсы и лабораторный халат. Ефрем был прав: в мире, где все носят лён и шерсть, человек в джинсах и халате из синтетики выглядит как пришелец. Чем он, собственно, и являлся.

Он переоделся. Одежда сидела криво — рубаха была велика в плечах, штаны коротковаты. Но хотя бы не кричала. Очки он оставил: без них мир расплывался, а расплывчатый мир в чужом измерении — роскошь, которую он не мог себе позволить.

---

— Сегодня — Аптечный квартал, — сказал Ефрем, когда Артём спустился. Старик стоял у перегонного куба, помешивая что-то густое и бурое в медной ёмкости. — Пойдёшь, посмотришь, как устроена торговля. Молча. Вопросов не задавай. Ты мой племянник из деревни, глухонемой от рождения.

— Глухонемой?

— Ты говоришь с акцентом, которого здесь нет. Слова те же, но строишь фразы странно. Как человек, который выучил язык по книге. Любой дознаватель заметит.

Артём вспомнил, как вчера свободно читал надписи на склянках в лаборатории. Буквы были знакомыми. Язык — тоже, но, видимо, не полностью: произношение, интонация, структура фраз — всё чуть-чуть не так. Достаточно, чтобы зацепить внимательный слух.

— Глухонемой, — согласился он.

Они вышли засветло. Утро было влажным — над Тервином висел туман, поднимавшийся от реки, и дома в Нижнем городе выглядели как зубы в гнилой челюсти. Ефрем вёл его другой дорогой — не через мост, а вдоль правого берега, где жилые кварталы переходили в торговые ряды.

По дороге Ефрем объяснял.

— Каждая аптека в королевстве — лицензирована. Лицензию выдаёт Орден. Раз в год — перепроверка. Рецепты — стандартные, утверждённые Коллегией Чистоты. Аптекарь варит по книге, продаёт по прейскуранту, платит десятину Ордену с каждого пузырька. Если хочет изменить рецепт — подаёт прошение. Среднее время рассмотрения — четыре года.

— Четыре года?

— Это если повезёт. Большинство прошений отклоняют. Формулировка: «Не соответствует стандартам чистоты и безопасности». — Ефрем хмыкнул. — Я подавал семнадцать прошений. Приняли ноль.

— Семнадцать?

— Семнадцать. Каждое — предложение удешевить обезболивающее. Другой состав, та же эффективность, треть стоимости. Ноль.

Артём промолчал. Семнадцать прошений. Тридцать лет в Ордене — и в конце изгнание. Он начинал понимать, почему Ефрем живёт один на мельнице.

— А если варить дома? — спросил Артём. — Для себя?

Ефрем показал на стену дома, мимо которого они проходили. Выцветшая краска, но буквы читались: «По указу Ордена Чистоты: приготовление, хранение и распространение алхимических субстанций без действующей лицензии карается каторжными работами сроком от пяти до двадцати лет. За повторное нарушение — казнь.»

— Для себя тоже, — сказал Ефрем. — Даже настойку от кашля нельзя. Даже мазь от мозолей. Орден считает, что любое зелье, приготовленное без надзора, — потенциальная угроза. После чумы это казалось разумным. Двести лет спустя — казалось привычным. Разница есть, но люди её не замечают.

Аптечный квартал располагался в Среднем городе, по обе стороны широкой улицы с каменными сточными желобами. Здесь было чище, чем в Нижнем, — кто-то подметал мостовую, канавы прикрыты деревянными щитами. Аптеки стояли через два дома на третий: каменные здания с зелёными алхимическими крестами на дверях, витрины с рядами одинаковых склянок. Артём считал машинально — семь аптек на одну улицу, каждая с очередью в три-пять человек. Монополия, но с видимостью конкуренции.

Ефрем остановился у крайней аптеки, привалился к стене напротив.

— Смотри, — тихо сказал он. — Через минуту увидишь.

Артём увидел.

По улице приближались трое в тёмно-серых плащах. Не дозорные с жезлами — другие: плащи были того же цвета, но с серебряной нашивкой на левом плече. У каждого — кожаная сумка и свиток. Дознаватели.

Они вошли в аптеку без стука. Через открытую дверь Артём видел, как один из них развернул свиток перед аптекарем — невысоким человеком с покрасневшими руками, — и начал зачитывать. Голос был негромкий, но в тишине кварталовой улицы каждое слово резало как скальпель.

— Плановая проверка. Партия обезболивающего «ивовый цвет», серия четырнадцать. Отклонение от стандарта: концентрация виталиса ниже допустимого на семь процентов. Партия конфискуется.

Аптекарь стоял, сцепив руки. Не протестовал. Не спорил. Даже не спрашивал, кто мерил концентрацию и как. Двое других дознавателей уже снимали склянки с полки — десять, двадцать, тридцать пузырьков. Складывали в ящик. Аптекарь смотрел, как у него забирают две трети товара, и молчал.

Очередь у входа тоже молчала. Старик с обвязанной рукой, женщина с ребёнком на руках, мужчина, опиравшийся на палку. Никто не пошевелился. Никто не возмутился.

— Семь процентов, — прошептал Артём.

— Может, семь. Может, ноль. — Ефрем не отводил глаз от сцены. — Измеряют они сами, показывать приборы не обязаны. Если аптекарь попросит перемерить — его лицензию приостановят «до выяснения». Выяснение занимает полгода. Без лицензии он не может торговать. Без торговли — не может кормить семью. Понимаешь систему?

Артём понимал. Он видел эту систему. В его мире она называлась «регуляторный захват» — когда орган контроля перестаёт защищать потребителя и начинает обслуживать монополию. FDA, EMA, Роспотребнадзор — разные буквы, одна механика.

Дознаватели вышли с ящиком конфискованных склянок. Тридцать пузырьков. Артём прикинул: если каждый стоит полторы меди, это сорок пять медяков, месячный доход грузчика — в одном деревянном ящике. Аптекарь стоял за прилавком и смотрел на пустые полки. Потом медленно закрыл дверь.

Очередь не разошлась. Люди остались стоять — теперь перед закрытой дверью, за которой не осталось товара. Стояли, потому что куда им идти?

— Конфискованное уничтожают? — спросил Артём.

Ефрем посмотрел на него долго. В этом взгляде была усталость человека, который задавал этот вопрос тридцать лет назад и не получил ответа.

— Орден говорит, что да. Публичное сожжение раз в месяц на площади Чистоты. Красивый ритуал: чёрный дым, дознаватели в парадных плащах, речь о безопасности. — Он помолчал. — Только я тридцать лет варил зелья и знаю: когда жгут настоящие субстанции, дым не чёрный. Он зелёный. С искрами. От виталиса.

Он не добавил вывода. Не было нужды.

---

Порт занимал всю южную часть правого берега — деревянные причалы, склады из потемневшего камня, запах рыбы и дёгтя. Баржи с грузами стояли вдоль набережной, грузчики таскали мешки и бочки. Ефрем привёл Артёма к маленькой лавке у причала — не аптека, но на полке за прилавком стояли знакомые склянки с зелёным крестом.