Страница 35 из 55
Ефрем молчал. Долго — дольше, чем Артём помнил за любой их разговор. Потом поднял глаза — заплывший левый, ясный правый.
— Вари, — сказал он. — Я двадцать лет был лучшим алхимиком Ордена. Знаю виталис лучше тебя. И лучшего — не сделаю. Никто не сделает. — Он помолчал. — Но пусть Тамира решает, кому давать. Не ты. Не я. Она.
Не мудрость. Не утешение. Капитуляция. Признание потолка — своего, артёмового, алхимического. Виталис перераспределяет, не создаёт. Золотой середины нет. Лучшего лекарства — нет. Есть это — и выбор, кому его дать.
---
Тамира взяла выбор на себя.
Она пришла утром — увидела Ефрема на полу, остановилась на секунду. Артём видел, как её глаза пробежали: синяки, распухшие пальцы, сорванные ногти, грязная борода. Потом она села рядом, достала из мешка хлеб и кувшин с водой и поставила перед стариком. Без слов. Без вопросов. Как ставила миску с кашей перед больными в Нижнем квартале.
Потом повернулась к Артёму.
— Побочка. Два года за дозу. — Не спрашивала — констатировала. Она уже знала. Может, от Ефрема. Может — прочитала по его лицу.
— Да.
— Кому давать?
— Ефрем сказал — тебе решать.
Тамира молчала. Потом:
— Я решу. Лекарство — только тем, кому осталось меньше года. Кто умрёт без него через неделю. Тем, для кого два года — не потеря, а подарок. Остальные — ждут. Может, ты найдёшь что-нибудь лучше. Может — нет. Но сейчас — только умирающие.
— Как ты определишь, кому осталось меньше года?
— Посмотрю, — сказала Тамира. — Я выросла в Нижнем квартале. Я знаю, как выглядит человек, которому недолго.
Она ушла. С десятью дозами. Вернулась через шесть часов — с пустыми руками и лицом, на котором было написано то, что Артём не видел у неё никогда: не расчёт, не хладнокровие, не деловая хватка. Усталость другого рода. Усталость человека, который шесть часов ходил по больным и решал: этому — дать, этому — отказать. Этой женщине с кровавым кашлем и тремя детьми — дать: она умрёт через неделю, а два года минус — это два года минус из того, чего уже нет. Этому старику с жаром — отказать: лихорадка у него лёгкая, он выживет сам, его годы ещё нужны.
Каждое решение — приговор. Не формальный, не абстрактный — личный. Тамира смотрела в глаза каждому. Кому-то говорила: «Пей.» Кому-то: «Завтра.» Кому-то не говорила ничего — просто проходила мимо, и человек понимал.
— Восемь из десяти, — сказала она, садясь на ступеньку. Хромая нога вытянута. Обезболивающее с утра уже не держало — она забыла принять. — Восемь доз — восемь человек. Двое — отказала. Один выживет сам. Один... — Она запнулась. — Одному ребёнку, шесть лет. Лихорадка тяжёлая. Но два года из жизни шестилетнего — это два года из семидесяти. Из восьмидесяти. Я не могу... Я не знаю. Дала.
Девять из десяти. Не восемь.
Артём молчал. Ефрем — тоже. Он лежал на тюфяке, который Артём достал из угла (его старый тюфяк, тот самый, с мельницы — нет, новый, набитый соломой), и не спал. Смотрел в потолок. Руки на груди — дрожащие, с сорванными ногтями. Он слышал всё. И молчал — не из мудрости, не из стоицизма. Из усталости. Той же, что у Тамиры. Только его усталость — от пыток, а её — от выбора.
Три человека в подземной лаборатории. Каждый нёс свою часть. Артём создал лекарство, которое работало и убивало одновременно. Ефрем проверил — и подтвердил: лучшего нет. Тамира распределяла — и решала, кому жить короче, но без боли.
Три ноги табурета — как он думал тогда, когда всё только начиналось. Химик. Совесть. Контроль. Только теперь — все три ноги стояли на крови. И табурет всё равно держал. Потому что альтернатива — семь мертвых за сутки, двадцать при смерти, трущобы, которые вымирают, — была хуже.
Артём сварил ещё двадцать доз. Тамира забрала утром. Ефрем остался на тюфяке — спал, впервые за недели, тяжёлым, безразличным сном человека, чьё тело наконец-то выключилось.
За стенами подземной лаборатории Тервин продолжал жить. Фонари горели. Дозорные ходили. Беженцы кашляли в Нижнем квартале. Лихорадка отступала — медленно, доза за дозой, выбор за выбором. И каждый, кто выпил янтарное зелье, заплатил за жизнь сегодня двумя годами из потом.
Разница между лекарством и ядом — только в дозировке. Артём повторял это как мантру. Но теперь знал: есть ещё одна разница. Между лекарством и ядом — ещё и тот, кто решает, кому дать.
И этот кто-то — хромая двадцатипятилетняя воровка, которая шесть часов ходила по больным и смотрела в глаза каждому.