Алхимик чёрного рынка

Глава 13: Цена исцеления

Лихорадка пришла с беженцами.

Тамира узнала первой — как всегда, через сеть. Семьи горняков, бежавшие с рудников после бунта, набились в Нижний квартал: десятки людей в переполненных дворах, ночлежках, на тряпках у стен. Они принесли с собой немного вещей, много страха и болотную лихорадку — болезнь, которая спала в рудничной грязи и просыпалась в тесноте.

Первые больные появились через три дня после прибытия беженцев. Жар. Бред. Кровавый кашель — мелкие капли, алые, как разбавленное вино. Смерть за пять-семь дней. Нижний квартал — тесный, грязный, без канализации и чистой воды — был идеальной средой для эпидемии.

Орден лечил. Своими зельями, через свои аптеки, по своим ценам. Доза орденского лекарства от лихорадки стоила три серебряных — месячный доход не грузчика, а купца. Нижний квартал не мог позволить себе три серебряных. Нижний квартал умирал.

Тамира пришла в подземную лабораторию с лицом, которое Артём видел только один раз раньше — в утро облавы. Белое, без выражения. Деловое.

— Болотная лихорадка, — сказала она. — Семь мертвых за последние сутки. Ещё двадцать — при смерти. Беженцы заразили Нижний квартал. Орден продаёт лекарство за серебро, которого здесь нет. Мне нужно зелье. Твоё. Вчера.

Артём не спорил. Не задавал вопросов. Спустился к перегонному кубу и начал работать.

---

Формула сложилась за два дня — быстрее, чем он рассчитывал. Принцип тот же, что и в эликсире молодости: ускоренная регенерация поражённых тканей. Лихорадка разрушала лёгкие — зелье должно было восстановить их быстрее, чем болезнь разрушает. Эссенция — побеги дуба (те же, что для эликсира Нурии, но в другой концентрации). Субстрат — чистая вода (быстрое действие, не месячное). Катализатор — медный порошок. Три капли виталиса.

Раствор получился янтарным, как и эликсир молодости, но жиже, прозрачнее. Пах весной и медью. Артём проверил на себе — не лихорадку (он не болел), а эффект регенерации: капнул на мелкий порез на пальце. Порез затянулся за минуту. Кожа порозовела, стала чуть тоньше на ощупь.

Работает. Он сварил десять доз и отдал Тамире.

Через день она вернулась.

— Работает, — сказала она. — Лихорадка отступает за сутки. Мужчина, который вчера кашлял кровью, сегодня сидел и ел кашу. Женщина, которую вчера привезли в бреду, утром пришла в себя.

— Побочки?

Тамира помолчала.

— Я не заметила. Но прошёл один день. Может, рано.

Артём знал, что рано. Он проверил формулу трижды — в голове, на пергаменте, и ещё раз на пергаменте. Результат не менялся. Ускоренная регенерация забирала ресурсы из самого организма — виталис не создавал энергию из ничего, он перераспределял её. Регенерация лёгких = ускоренный износ остального. Каждый приём зелья от лихорадки сокращал жизнь пациента примерно на два года.

Два года. Не дня, не месяца — года. Два года жизни за одну дозу, за один день без кашля, за одну ночь без бреда.

Артём сидел перед формулой и смотрел на неё, как смотрит хирург на рентгеновский снимок, который показывает: опухоль есть, но скальпель достанет только вместе с органом. Можно вырезать. Можно не вырезать. Оба варианта — плохие.

Он проверил ещё раз. Четвёртый. Пятый. Менял концентрацию виталиса — два с половиной капли вместо трёх. Побочка ослабевала, но и лечение ослабевало: лихорадка отступала медленнее, не за сутки, а за неделю. За неделю больной мог умереть.

Две капли. Лечение — десять дней. Побочка — год вместо двух. Но за десять дней от лихорадки умирают.

Три капли. Лечение — сутки. Побочка — два года.

Золотой середины не было. Как с зельем силы, как с зельем разума — виталис не знал компромиссов. Он работал целиком или не работал вовсе. И цена была встроена в механизм, как привыкание в мышечной ткани.

---

Ефрем появился на третью ночь.

Артём не спал — варил. Кастус ушёл на закате, как обычно. Тамира забрала дневную партию — пятнадцать доз, по две на больного (первая — лечение, вторая — закрепление). Лаборатория была пуста. Артём стоял у перегонного куба, помешивая раствор по часовой стрелке, когда услышал стук. Не в дверь — в стену. Три удара. Пауза. Два удара. Условный сигнал, который знали только трое: он, Тамира и Ефрем.

Артём открыл. На пороге стоял старик.

Нет — на пороге стояло то, что осталось от старика. Ефрем был худ — не как раньше, кряжисто и плотно, а страшно, по-тюремному: кожа на кости, впалые щёки, борода спутанная и грязная. Лицо — в синяках, левый глаз заплыл, на скуле — ссадина, покрытая коркой. Руки — те самые руки в пятнах, которые тридцать лет варили зелья и тушили пожары мокрой тряпкой, — дрожали. Мелко, непрерывно, как у рабов на рудниках. Только не от зелья — от боли.

— Ефрем, — сказал Артём. Голос сломался на втором слоге.

Старик шагнул внутрь. Медленно, осторожно, как человек, у которого болит всё. Сел на пол — не на ступеньку, не на стул, просто на каменный пол, потому что колени не держали.

— Юста, — сказал он. Голос — хриплый, тихий, не ефремовский. — Она вела конвой. Из казематов — куда-то. Не знаю куда, не спрашивал. По дороге повернула в переулок, сказала охранникам: «Подождите здесь.» Вернулась одна. Сказала: «Он сбежал.» Охранники не спорили — Юста, кажется, пугает их так же, как подозреваемых.

Артём стоял и смотрел. Юста — дознавательница Лаурина, подтянутая женщина с жёстким взглядом, которая арестовала сеть и допрашивала Ефрема, — помогла ему бежать. Почему? Артём не знал. Ефрем, скорее всего, — тоже. Но сейчас это было неважно. Важно было, что Ефрем — здесь. Живой. Сломанный, но живой.

— Что ты им сказал? — спросил Артём.

— Ложь, — ответил Ефрем. — Много лжи. Хорошей, продуманной. Направил их в Заречье — искать лабораторию, которой не существует. Подбросил имена людей, которые давно уехали из Тервина. Дал описание поставщика виталиса, который похож на полдюжины человек в городе. — Он поморщился. Рука поднялась к рёбрам. — Они не поверили. Пытали. Давили пальцы. Не давали спать. Ледяная камера — три ночи. — Он поднял руки. Пальцы правой — распухшие, синие, два ногтя сорваны. — Но я знаю, как работает Орден. Я тридцать лет был внутри. Я знаю, какую ложь они хотят услышать. И я дал им именно это.

Тишина. Артём сел рядом с ним — на пол, как Тамира садилась рядом с ним после облавы. Рядом, не напротив.

— Ефрем. Мне... — Он не знал, как закончить. «Мне жаль»? Слишком мало. «Я виноват»? Слишком очевидно. «Прости»? Ефрем не простит — потому что нечего прощать: он знал, на что шёл. Каждый пузырёк — его голова.

— Не надо, — сказал Ефрем. Коротко, без злости. — Я принял решение. Давно. Когда ты пришёл ко мне на мельницу и назвал четыре субстанции за полминуты. Я знал, чем это кончится. И выбрал. — Он помолчал. — Покажи, что ты варишь.

Артём показал. Формулу от лихорадки. Побочку — два года за дозу.

Ефрем смотрел на пергамент долго. Руки дрожали — он не мог удержать лист ровно. Прижал к колену, вчитывался. Губы шевелились — считал. Старый алхимик, который двадцать лет был лучшим в Ордене, проверял работу ученика, которого учил три дня.

— Побочка, — сказал он наконец. — Два года?

— Два. Проверял пять раз.

— Убрать?

— Нельзя. Виталис перераспределяет, не создаёт. Если ускоряешь регенерацию лёгких — ресурсы забираются из остального. Откуда — не контролируемо. Сокращение продолжительности жизни — единственная модель, которая объясняет биохимию.