Алхимик чёрного рынка

— Мы не можем просто бросить его!

— Мы уже бросили. — Тамира посмотрела на него. — Ты бросил. На той дороге, когда развернулся и пошёл сюда вместо того, чтобы пойти за ним. Я бы сделала то же самое. Потому что другого выбора не было. Но не делай вид, что ты ещё не решил.

Удар. Точный, как всегда. Артём сел на пол лаборатории — каменный, холодный, построенный на золото Нурии и руками Кастуса, — и молчал. Потому что Тамира была права. Он уже решил. На дороге, когда увидел кандалы и развернулся. Решил — и не мог простить себе.

— Нужно запутать след, — продолжила Тамира. — Орден найдёт мельницу, реагенты, лабораторию. Они будут искать алхимика — Ефрема они уже имеют, но он один не мог производить столько. Они будут искать второго. Нам нужно направить их в другую сторону.

— Как?

Тамира молчала. Потом:

— Есть банда. Мелкая, Портовый квартал. Мы с ними на ножах с прошлого года — они пытались продавать фальшивое обезболивающее на нашей территории. Если Орден найдёт у них «улики»...

— Ты хочешь подставить невиновных.

— Я хочу, чтобы нас не нашли. — Тамира не отвела взгляд. — Если нас найдут — ты в кандалах. Я в кандалах. Кастус в кандалах. Ефрем — уже. Обезболивающее прекращается. Бабка Сойга возвращается к боли. Прачка — к согнутой спине. Вся сеть — в ничто. Один ложный след — и всё это продолжает работать.

Артём понимал логику. Понимал арифметику. Понимал, что Тамира считает людей — не как он, по формулам, а по именам. Она знала бабку Сойгу. Знала прачку. Знала мальчишек-курьеров. Для неё «сеть продолжает работать» — не абстракция. Это конкретные люди, которые получат лекарство.

И ради этих конкретных людей — другие конкретные люди погибнут. Невиновные. Мелкая банда, которая торговала фальшивкой, — не святые, но и не убийцы. Их повесят за то, чего они не делали.

— Делай, — сказал Артём.

Он сказал это тихо. Без аргументов, без рационализации, без «это единственный выход». Просто — делай. Потому что альтернатива — потерять всё. И потому что он только что бросил наставника, и сил на ещё один моральный аргумент у него не осталось.

Тамира кивнула. Ушла.

---

Через два дня пришли вести.

Главарь банды — его звали Тонк — повешен на площади Чистоты. Двое его людей убиты при задержании. Все трое невиновны в том, за что их казнили. Орден нашёл «улики»: пузырьки с обезболивающим, подброшенные Тамирой, и записи — поддельные, написанные её рукой, — указывающие на подпольную мастерскую. Мастерская, которой не существовало. Преступление, которого не было. Люди, которые не имели отношения к зельям Артёма.

Тамира приняла новость молча. Без комментариев, без оправданий, без «это было необходимо». Сидела на ступеньках подземной лаборатории и смотрела на стену. Артём видел её руки — они не дрожали. Тамира не тряслась от вины. Она сидела с лицом человека, который знал, что сделал, и знал, что сделает это снова, если придётся.

Три человека. Повешены. За неё. За него. За бабку Сойгу и прачку, которые завтра получат пузырёк обезболивающего через водоноса, и не узнают, что его цена — три жизни.

Артём сел рядом. Не напротив — рядом. Как в ту ночь после первых продаж, на ступеньках у заброшенного склада. Только тогда они считали медяки. Теперь — трупы.

Они молчали. Оба виновны — каждый по-своему. Артём — потому что создал зелья, из-за которых Кастус продал зелье разума, из-за которого купец сошёл с ума, из-за которого Лаурин начал облаву, из-за которой арестовали Ефрема, из-за которого Тамира подбросила улики, из-за которых повесили Тонка. Цепочка. Каждое звено — чей-то выбор. И первое звено — его.

Тамира — потому что решила. Не потому что Артём попросил — он сказал «делай», не «подставь невиновных». Она сама выбрала метод. Сама написала записки. Сама подбросила пузырьки. Сама. И молчала не от стыда — от знания: она сделала бы это снова.

— Ефрем, — сказал Артём наконец.

— Жив, — ответила Тамира. — Пока. Его держат в казематах под штабом Ордена. Юста ведёт допросы. Он — бывший член Ордена, варивший нелегальные зелья. Для них — предатель. Предателей не казнят сразу — сначала выжимают.

— Мы можем его вытащить?

— Нет.

— Тамира.

— Нет. — Она повернулась к нему. — Не сейчас. Может, потом. Когда пыль уляжется. Когда Орден решит, что нашёл виновных — Тонка и его людей — и успокоится. Тогда — может быть. Сейчас — нет.

Артём смотрел на стену. На каменную кладку, за которой был перегонный куб, и стеллажи, и виталис, и формулы — всё, что он выбрал вместо Ефрема. Всё, ради чего старик в кандалах сидел сейчас в каземате под штабом Ордена.

Ефрем знал. Знал, что так будет. Говорил: «Каждый пузырёк — это моя голова. Не твоя. Моя.» Говорил: «Если Орден придёт — казнят меня, не тебя.» Говорил и принимал. Осознанно. Как человек, который тридцать лет жил один и считал, что это хуже каторги.

Но знание, что Ефрем принял решение сам, не снимало вины с Артёма. Потому что Артём мог не варить. Мог остановиться. Мог послушать — когда Ефрем говорил «боль не свергает королей», когда Тамира говорила «ты несёшь бред», когда Зоран говорил «у раба нет завтра». Мог послушать — и не послушал. И теперь Ефрем — в кандалах.

Артём положил голову на колени. Закрыл глаза. За стеной — Тервин, который не заметил, что одного старика стало меньше. Мельница на холме стояла тёмная, пустая — без дыма из трубы, без мерцания виталиса в окнах, без скрипа крыльев. Дом, в котором Артём провёл первую ночь в этом мире, — больше не его.

Ефрем шепнул: «Катакомбы. Карта в подвале.» Последние слова, сказанные одними губами через толпу и кандалы. Не «помоги мне». Не «спаси меня». «Карта в подвале» — практичный совет. Как мокрая тряпка на крюке, как план бегства, показанный в первую неделю. Ефрем до последней секунды думал не о себе — о том, что будет нужно Артёму.

Это делало всё хуже.