Страница 30 из 55
Глава 11: Облава
Бомба взорвалась на торговом совете Гильдии ткачей.
Артём узнал от Тамиры — как всегда, через цепочку. Курьер рассказал водоносу, водонос — прачке, прачка — Тамире. К тому моменту, когда история добралась до мельницы, она обросла деталями, но суть была ясна.
Купец тканей — тот самый, которому Кастус продал зелье разума два месяца назад, — вскочил посреди заседания. Обвинил гильдейского мастера в государственной измене. Кричал о заговоре, о яде в питьевой воде, о том, что Орден Чистоты тайно отравляет население через аптечные зелья. Размахивал бумагами — собственными записями, сделанными под действием зелья, — и требовал немедленного расследования.
Его вывели. Жена плакала. Лекарь, вызванный повторно, на этот раз не списал на нервы — слишком много свидетелей видели приступ. Кто-то из гильдейцев, очевидно, сообщил Ордену: торговец упоминал «голубоватую жидкость», купленную у «худого парня с быстрыми руками».
Артём слушал Тамиру и чувствовал, как пол уходит из-под ног. Не метафорически — буквально: колени подогнулись, и он сел на ступеньку, потому что стоять не мог. Худой парень с быстрыми руками. Кастус. Голубоватая жидкость. Зелье разума. Его зелье. Его формула. Его паранойя — скопированная, перелитая, проданная.
— Орден знает? — спросил он.
— Лаурин знает, — ответила Тамира. — Он ждал именно этого. Скандал на торговом совете — это не мелочь, которую можно спрятать. Это гильдия, аристократия, публичное обвинение. Ему нужен был повод для настоящей облавы. Теперь он есть.
---
Аресты начались через два дня.
Не с Артёма и не с мельницы — с сети. Юста, дознавательница Лаурина — подтянутая женщина лет тридцати пяти с короткими тёмными волосами и жёстким взглядом, как описывали Тамирины информаторы, — работала хирургически: не рейд, не облава, а точечные задержания. Тихо, на рассвете, пока улицы ещё спали. Три человека из Тамириной сети — те, кто ближе всего к конечным покупателям. Водонос, который доставлял пузырьки под кувшинами. Ночной торговец, продававший зелье между каштанами. И мальчишка — курьер, четырнадцать лет, босой, тот самый, чья мать кашляла кровью.
Юста допрашивала сама. Не в подвале, не с кнутом — в светлой комнате, за столом, с кружкой горячего отвара. Она не угрожала. Спрашивала. Слушала. Ждала. Как учитель, который знает ответ и ждёт, пока ученик скажет его сам. Водонос выдержал — у него не было детей, не было рычагов. Каштанщик Гарик выдержал — он боялся Тамиры больше, чем Ордена. Мальчишка...
Тамира узнала через час — сеть была построена так, что исчезновение любого звена замечалось мгновенно. Она пришла на мельницу до рассвета. Лицо — белое, без выражения. Артём знал этот взгляд: Тамира не боялась. Тамира считала.
— Трое задержаны, — сказала она. — Водонос, Гарик-каштанщик и мальчишка. Юста допрашивает. Не бьёт — разговаривает. Как Лаурин. — Она помолчала. — Водонос — молчит. Гарик — молчит. Мальчишка...
Она не закончила. Мальчишка. Четырнадцать лет. Мать больна. Он носил пузырьки за обезболивающее для матери, не за деньги. Он знал дорогу на мельницу — Тамира водила его один раз, когда была уверена, что за ними не следят.
— Он заговорит? — спросил Артём.
— Он четырнадцать лет. — Тамира посмотрела на него. — Юста умеет разговаривать. Ей не нужно бить — ей нужно предложить. Лекарство для матери. Еда. Свободу. Мальчишка, у которого мать умирает от чахотки, не выдержит, если ему скажут: «Расскажи, и мы поможем ей.»
Тишина. Ефрем сидел у очага, как обычно. Трубка дымилась. Борода на груди. Он слышал всё.
— Сколько у нас времени? — спросил Артём.
— Часы. Может — день. Не больше.
---
Артём не успел.
Он шёл к мельнице утром — из подземной лаборатории, где провёл ночь, проверяя запасы, — и увидел издалека: фигуры в серых плащах. Не двое и не четверо — десяток. Дознаватели с серебряными нашивками, дозорные с жезлами, и между ними — знакомая дверь мельницы, распахнутая настежь.
Артём остановился. Сто шагов до мельницы. Вокруг — толпа зевак, привлечённых шумом. Ранний рынок, бабы с корзинами, мальчишки, торговцы. Никто не вмешивался — все смотрели, как зрители в «Горьком котле», только без ставок.
Дознаватели выносили склянки — ящик за ящиком. Артём видел: «ивовый цвет», «белое дыхание», медный порошок, пузырьки с виталисом — мерцающие, золотистые, живые. Его реагенты, его инструменты, его перегонный куб с тремя горлышками — тот самый, у которого он провёл месяцы. Всё конфисковано. Всё — в ящиках Ордена.
Потом вывели Ефрема.
Старик шёл медленно — не от слабости, а от достоинства. Руки — в кандалах на запястьях: медные кольца, соединённые короткой цепью. Борода покоилась на груди. Фартук сняли — или он сам снял, Артём не знал. Без фартука Ефрем выглядел меньше. Старше. Человечнее. Просто старик — семидесяти двух лет, с руками в пятнах от реактивов, которые въелись так глубоко, что не отмоются никогда.
Их взгляды пересеклись — через толпу, через сто шагов, через серые плащи и мерцающие жезлы. Ефрем увидел Артёма. Артём — Ефрема. Секунда, не больше.
Ефрем шевельнул губами. Не сказал — шепнул, одними губами, без звука, зная, что Артём читает:
«Катакомбы. Карта в подвале.»
Его увели. В сторону моста, к Среднему городу, к штабу Ордена. Два дознавателя по бокам, дозорный сзади. Старик в кандалах, семидесяти двух лет, бывший алхимик, варивший нелегальные зелья в подвале ветряной мельницы. Для Ордена — преступник. Для Артёма — наставник, который тридцать лет назад подал семнадцать прошений, чтобы сделать лекарства дешевле, и которого выгнали за то, что он задавал неудобные вопросы.
Артём стоял в толпе, сжимая кулаки, и ничего не делал. Не побежал. Не крикнул. Не бросился на дознавателей — их было десять, а он был один, без оружия, без плана, без шансов. Стоял и смотрел, как Ефрема уводят по дороге к мосту, и чувствовал, как что-то внутри — не сердце, не мозг, что-то глубже — ломается.
Он мог выбрать: пойти за Ефремом. Попытаться отбить. Попытаться договориться. Попытаться что-нибудь — хоть что-нибудь, кроме как стоять.
Но тогда он потеряет подземную лабораторию. Если Ефрем заговорит — а он может заговорить, пытки существуют, — Орден узнает и о втором месте. Артём должен был быть там, забрать реагенты, спрятать формулы, предупредить Кастуса. Каждый час на счету.
Мельница — потеряна. Ефрем — потерян. Подземная лаборатория — единственное, что осталось. Оборудование, виталис, формулы. Сеть, которая кормит людей в Нижнем квартале. Обезболивающее, без которого бабка Сойга снова не разогнёт пальцы. Прачка снова не выпрямится.
Артём выбрал операцию. Развернулся и пошёл прочь. От мельницы, от Ефрема, от семидесятидвухлетнего старика в кандалах, который дал ему дом, знания, карту катакомб и трубку с горьким дымом.
Шёл быстро. Не бежал — бег привлекает внимание. Шёл, как человек, который спешит по делам, не как человек, который бежит от собственного выбора.
---
Тамира действовала быстрее, чем он думал.
Когда Артём добрался до подземной лаборатории, Тамира уже была там. С мешком. С планом.
— Мельница — всё, — сказала она. — Ефрем — у них. Мальчишка заговорил — как я и думала. Но он знает только мельницу. Эту лабораторию он не видел.
— Подожди, — сказал Артём. — Ефрем...
— Ефрема мы не можем вытащить. — Голос ровный, без эмоций. Хирургический. — У Ордена казармы, дознаватели, кандалы. У нас — я, ты и Кастус. Математика не сходится.