Алхимик чёрного рынка

Артём перебрал пергаменты — лихорадочно, с руками, которые чуть дрожали (не от ломки — от ярости). Нашёл ещё два несовпадения. Доказательства. Кастус копировал формулы, менял порядок, чтобы замести следы. Классическая схема: ученик ворует у мастера, потом уходит и открывает свою лавку.

Он поднялся наверх. Тамира была у двери — как раз уходила.

— Подожди, — сказал Артём.

— Что?

— Кастус ворует формулы.

Тамира остановилась. Посмотрела на него. Молча.

— Я нашёл три несовпадения в записях, — продолжил Артём. — Порядок ингредиентов изменён. Он копирует и переписывает, чтобы выглядело как его версия.

Тамира молчала. Дольше, чем обычно.

— А зачем ты с ним разговаривала вчера? — спросил Артём. — На улице, у колодца. Я видел из окна. Десять минут. О чём?

— О поставке виталиса.

— Десять минут — о поставке?

— Артём. — Тамира подняла руку. Посмотрела — не на его глаза, а на его руки. Они дрожали. Быстро, мелко, как у Зорана на рудниках. — Остановись.

— Почему?

— Потому что ты несёшь бред. — Она выдержала паузу. — Посмотри на себя. Ты не спишь. Ты не ешь. Ты три дня не выходил из лаборатории. Ты обвиняешь Кастуса в краже формулы, которую ты сам написал. И ты обвиняешь меня — за десять минут разговора у колодца о поставке виталиса, которую ты же просил меня организовать.

Артём замер. Каждый факт — правда. Он не спал нормально пять дней. Не ел — ел что-то, не помнил что. Не выходил из лаборатории — зачем, если мир за стенами мельницы мутный и медленный? Обвинял Кастуса — на основании несовпадений, которые...

Которые он сам создал? Или не создал? Он не мог вспомнить. Не мог отличить свою запись от чужой. Потому что его почерк менялся от дозы к дозе — под зельем он писал мелко, ровно, как машина; без зелья — размашисто, криво, с пропущенными буквами.

Бред. В его мире он знал, как выглядит параноидальное мышление: гиперсвязность, ложные паттерны, уверенность в конспирации при отсутствии доказательств. Пятый слайд. Третья лекция. Он видел это у пациентов — за стеклянной дверью клиники. Но сейчас стеклянной двери не было. Он был по ту сторону. И не видел себя, потому что видеть себя изнутри паранойи невозможно. Это главное свойство паранойи: она незаметна тому, кто в ней.

Тамира не стала спорить. Она ушла.

---

Вернулась ночью.

Артём спал — или думал, что спит. Зелье разума к тому моменту закончилось; он сварил утром последнюю дозу и выпил, не дождавшись вечера. Три часа ясности, потом — обвал. Усталость, головная боль, тремор в пальцах. Он уснул за столом в лаборатории, щекой на пергаменте.

Тамира разбудила его тишиной. Он открыл глаза и увидел: она стояла у стеллажа, собирая пузырьки в мешок. Все. Каждый. Голубоватые (зелье разума) и золотистые (обезболивающее). Виталис в склянках. Всё.

— Что ты делаешь? — Он вскочил.

— Забираю. — Она не обернулась.

— Ты не имеешь права!

— Имею. — Она обернулась. — Посмотри на свои записи.

Она положила перед ним пергамент — не один, а три листа. Те самые, за последние три дня. Артём взял. Прочитал.

Первый лист: «Предварительная обработка эссенции маслом земли повышает биодоступность на 15%. Рекомендуется внедрить в стандартный процесс.»

Второй лист: «Биодоступность может быть повышена на 15% путём обработки эссенции маслом земли до микронизации. Важно: внедрить немедленно.»

Третий лист: «КРИТИЧЕСКИ ВАЖНО: обработка маслом земли (15% прирост) = революция в процессе. Кастус ДОЛЖЕН быть проинформирован. Проверить, не украл ли он эту идею. Тамира — спросить, почему она не внедрила раньше. Подозрительно.»

Один и тот же вывод. Три дня подряд. Каждый раз — как новый. С нарастающей экзальтацией, с подозрениями, с восклицательными знаками. Три страницы одного и того же, записанного рукой человека, который не помнил, что писал это вчера.

Артём смотрел на пергаменты. Руки дрожали — теперь от ломки, не от ярости. Голова болела. Тремор в пальцах. И ясность — не зельевая, а настоящая, трезвая, горькая: он неделю ходил по кругу, считая, что летит вперёд.

Нарколог. Фармхимик. Шестнадцать лет опыта. Не заметил собственную зависимость. Не увидел петлю. Не услышал, когда Тамира сказала «бред». Потому что параноик всегда прав — изнутри.

— Три дня одно и то же, — сказала Тамира. Голос без злости — устало. — Три дня ты писал одну и ту же мысль и думал, что каждый раз — новая. И обвинял Кастуса в краже формулы, которую ты сам записал тремя разными почерками. И обвинял меня — за десять минут у колодца. — Она закинула мешок на плечо. — Это не ясность. Это бред. Красивый, убедительный, с аргументами — но бред.

Артём сел. Ноги не держали.

— Я забираю всё, — сказала Тамира. — Обезболивающее верну, когда будешь в порядке. Голубое — уничтожу.

— Подожди. — Он поднял руку. — Часть уже продана.

— Что?

— Кастус. Он... — Артём запнулся. Был ли Кастус виноват, или это тоже паранойя? Он не мог отличить. Не мог доверять собственной памяти. — Я думаю, он продал несколько доз купцам. Через свои контакты. Я не уверен — может, я это придумал. Может — нет. Я не знаю.

Тамира стояла в дверном проёме. Мешок на плече. Тёмные глаза — без жалости, без торжества, без «я же говорила». С усталостью человека, который тушит пожары, которые не сам поджигал.

— Узнаю, — сказала она. И ушла.

---

Артём не спал до утра. Сидел на тюфяке, обхватив колени, и смотрел на стену. Ефрем тоже не спал — сидел на койке, курил трубку, молчал. Они молчали вместе — как тогда, после рудников. Только теперь было хуже. Потому что на рудниках Артём видел, что его зелье делает с другими. А сейчас — что оно делало с ним.

Три страницы одного и того же вывода. Паранойя, замаскированная под аналитику. Обвинения, основанные на несовпадениях, которые он сам создал. Нарколог, который не увидел себя в зеркале. Если бы ему в институте показали этот случай — анонимно, в отчёте, — он бы за пять минут поставил диагноз: фармакологическая зависимость, когнитивное искажение, утрата критики к собственному состоянию. Учебный случай. Пятый слайд в презентации на третьем курсе.

Только это был не случай. Это был он.

Тамира узнала за два дня. Кастус действительно продал — не из злого умысла, а из логики сироты, который видит возможность и хватает, пока не отобрали. Пока Артём был погружён в параноидальный кокон, Кастус наблюдал. Видел голубоватое зелье. Видел, что оно делает с Артёмом — шесть страниц за ночь, блестящие идеи, оптимизация процесса. Видел результат и не видел цену. И решил: зелье готово, спрос есть, купцы заплатят — зачем ждать разрешения человека, который три дня не выходит из подвала?

Он сбыл четыре порции зелья разума купцам из Среднего города — через свои контакты, мимо Тамириной сети. Без согласования. Без предупреждения о побочках. Без дозировки. Одному из купцов — торговцу тканями — зелье понравилось настолько, что он принял дважды за день. Что стало с ним потом, Артём пока не знал.

Артём не мог винить Кастуса. Потому что Кастус не знал о паранойе, о трёх страницах одного вывода, о дрожащих руках. Артём не рассказал. Артём не рассказал, потому что Артём не замечал. А Кастус — делал то, чему научил его сиротский дом: не просил разрешения, а действовал.

Солнце поднималось за окном мельницы. Фонари на левом берегу гасли. Патрули сменялись. Тервин просыпался — мутный, серый, обычный. Без трёх часов божественной ясности. Без шести страниц откровений. Без пыли, которая кружится с осмысленной траекторией.