Алхимик чёрного рынка

— И ему нужно зелье для бойцов?

— Ему нужно, чтобы его бойцы побеждали. Победы привлекают зрителей, зрители делают ставки, ставки — деньги. Если его бойцы будут сильнее, быстрее, выносливее — Горш удвоит оборот. А нам заплатит столько, сколько мы сейчас зарабатываем за месяц. За одну партию.

— Я могу это сделать, — сказал он. — Принцип анаболических стероидов: временное усиление мышечных волокон. В сочетании с виталисом — вполне реально.

— Я слышу «могу», — сказала Тамира. — Я не слышу «безопасно».

— Я не говорил «безопасно».

— Именно. — Тамира села на ступеньку. Вытянула хромую ногу — привычный жест, который Артём видел каждый раз. Зелье с утра ещё действовало. — Поэтому — условие. Прежде чем ты начнёшь продавать что-нибудь новое — я тестирую. Лично. На себе или на ком-то, кому доверяю. Если мне не нравится результат — вето. Ты не продаёшь через мою сеть.

— Вето?

— Вето. — Она посмотрела ему в глаза. — Я не буду продавать то, что убьёт моих людей. Они мне доверяют. Это доверие — всё, что у меня есть. Если я продам дрянь — потеряю сеть. Потеряю сеть — потеряю всё. Включая ногу, потому что без твоего зелья она снова болит.

Логика была безжалостной и личной. Тамира не говорила о морали, не говорила о добре и зле. Она говорила о выживании — своём и своей сети. Каждый узел в этой сети был человеком, который доверял ей лично. Одно плохое зелье — и доверие рухнет. А с ним — всё.

Артём подумал. В его мире это называлось «контроль качества на стороне дистрибьютора». Фармкомпании ненавидели это, но аптечные сети настаивали. Без него — не было полки. Без полки — не было продаж.

— Принимаю, — сказал он.

— Подожди, — вмешался Ефрем.

Оба обернулись. Старик поднялся, опираясь на стену. Борода покачивалась, как маятник.

— Вы говорите о зелье силы. — Он посмотрел на Артёма, потом на Тамиру, потом снова на Артёма. — Ты знаешь, почему Орден охотится за усиливающими зельями, а обезболивающее игнорирует?

— Почему? — спросила Тамира.

— Потому что боль не свергает королей. — Ефрем подошёл к стеллажу, потрогал склянки — привычный жест, как будто проверял, что они на месте. — Обезболивающее помогает терпеть. Человек, который терпит, не опасен. Человек, который сильнее, — опасен. Ордену всё равно, что грузчик в порту мучается от суставов. Ордену не всё равно, если грузчик вдруг станет сильнее надсмотрщика.

— Мы не продаём надсмотрщикам, — сказала Тамира.

— Вы продаёте бойцам. Бойцы дерутся за деньги. Деньги привлекают внимание. Внимание привлекает Орден. — Ефрем сел обратно. — Я не говорю «не делайте». Я говорю: знайте, что делаете. Обезболивающее — это плыть по течению. Зелье силы — это плыть против. Течение заметит.

Тамира молчала. Артём тоже. В тишине потрескивал огонь в очаге. Крылья мельницы скрипели снаружи.

— И ещё кое-что, — добавил Ефрем тише. — Вы оба можете уйти. Тамира — в любую подворотню. Артём — его здесь никто не знает. А мельница стоит на месте. Если Орден найдёт — найдёт лабораторию. Найдёт реагенты. Найдёт меня. — Он посмотрел на свои руки — в пятнах, изрезанные, старые. — Я бывший алхимик Ордена, который варит нелегальные зелья. Для меня приговор уже написан. Ты, — он кивнул на Артёма, — для них загадка. Они сначала допросят. А меня — сразу.

— Ефрем...

— Не перебивай. — Голос старика был ровным, без дрожи. — Я не жалуюсь. Я принял решение. Но ты должен знать цену. Каждый пузырёк, который выходит из этой лаборатории, — это моя голова. Не твоя. Моя. И если ты начнёшь варить что-то, от чего Орден проснётся, — моя голова покатится первой.

Тишина. Длинная, неудобная, как рубашка, которая жмёт в плечах.

— Я это слышу, — сказал Артём наконец.

— Слышишь, — повторил Ефрем. — Но не чувствуешь. Ты увлечён. Формулы в голове. Результаты на лицах. Тебе хорошо. — Он не осуждал — констатировал. — Мне тоже когда-то было хорошо. В Ордене. Когда я подал первое прошение — думал, что делаю великое дело. Удешевить лекарство для бедных, что может быть лучше? А потом мне объяснили, что хорошо бывает до первого стука в дверь. И дверь-то стучит не у тебя — а у того, кто тебя приютил.

Он замолчал. Набил трубку. Закурил. Дым поплыл к потолку привычными кольцами. За окном темнело — фонари на далёком левом берегу зажигались один за другим, как будто кто-то нанизывал светляков на невидимую нить.

Артём смотрел на старика и понимал: Ефрем прав. Каждое слово — правда. Мельница — его дом, его жизнь, его единственное. И он ставит всё это на стол, потому что верит, что зелья Артёма могут изменить мир. Или потому что ему нечего терять. Или — и это было страшнее всего — потому что тридцать лет одиночества хуже каторги.

---

Вечером, когда Тамира ушла, Артём спустился в лабораторию.

Бойцовская яма «Горький котёл». Зелье силы. Выносливость, удар, скорость. Анаболики плюс виталис.

Он сел за стол, взял новый обрывок пергамента — после пожара он держал запас — и начал рисовать молекулу. Тестостерон. Нандролон. Оксандролон. В его мире анаболические стероиды были синтетическими аналогами мужских гормонов: связывались с андрогенными рецепторами, активировали синтез белка, увеличивали мышечную массу и силу. Побочки — куча: от акне до кардиомиопатии. Но принцип — работал.

Здесь он не мог синтезировать стероиды. Не было ни оборудования, ни прекурсоров, ни даже ацетона для экстракции. Но принцип — усиление мышечных волокон через биохимическую стимуляцию — был тот же. В его мире анаболики работали через рецепторы: молекула связывалась с белком в клетке, активировала ген, ген запускал синтез нового белка, белок строил мышцу. Медленно, систематически, с кучей побочек. Здесь виталис мог заменить весь этот каскад одним ударом — если подобрать правильный субстрат и катализатор. Не синтетический аналог — алхимический. Быстрее, мощнее, и — вероятно — с побочками, которых он пока не мог предсказать.

Он писал. Зачёркивал. Писал снова. Формула выстраивалась: эссенция бычьей крови (мышечная ткань, белок, железо) как основа. Субстрат — «масло земли» для медленного высвобождения. Катализатор — не медный порошок, а кровь ящерицы: животный виталис должен лучше связываться с животной эссенцией. И три капли чистого виталиса для активации.

Теоретически — работоспособно. Практически — неизвестно. Как всегда с виталисом: три капли или четыре, успех или пожар.

Артём отложил пергамент. Посмотрел на стеллаж. «Ивовый цвет», «белое дыхание», сера, купорос. И рядом — бычья кровь, высушенная и перемолотая. Ефрем держал её для каких-то старых рецептов.

Он мог начать завтра. Или послезавтра. Или никогда.

Слова Ефрема стояли в голове, как свет в глубине катакомб — постоянный, необъяснимый. «Боль не свергает королей.» Обезболивающее — плыть по течению. Зелье силы — плыть против.

Артём всю жизнь плыл по течению. Институт, лаборатория, отчёты, гранты. Делал, что говорили. Не спорил. Не рисковал. Не высовывался.

Потом оказался в мире без течения вообще — и понял, что умеет только одно: плыть.

Он убрал пергамент в карман. Завтра. Сначала — формула. Потом — варка. Потом — Тамира. Её вето. Её тест. Если зелье пройдёт — продадут. Если нет — нет.

Разумная система. Он — химик. Она — контроль качества и дистрибуция. Ефрем — опыт и совесть. Три ноги у табурета. Пока все три на месте — можно сидеть.

Но Артём знал — из своего мира, из фармацевтики, из истории каждой компании, которая начинала с одного препарата и заканчивала линейкой, — что три ноги не остаются на месте вечно. Первое расширение — всегда успех. Второе — всегда компромисс. Третье — всегда выбор, который кто-то не одобрит.