Страница 55 из 58
Джонка из Фучжоу вышла из рейда Нагасаки. Вечером большое китайское судно прошло горловину бухты, но по причине встречного ветра его подтащили к рейду глубокой ночью – при помощи множества лодок. На палубе было людно, развевались шелковые флажки, гремели барабаны, завывали дудки.
Первый день нового года
По улицам Нагасаки бродит от дома к дому уличный музыкант, играет на дудочке, стучит в барабан. Женщины и ребятишки, стоя в дверях, кидают ему мелкие монетки. Бродяги из окрестных селений, собравшись по нескольку человек, распевают песенки.
Второй день нового года
В торговых домах заключаются первые сделки. Еще до рассвета хозяева празднично убирают лавки, вешают на дверях новые бамбуковые занавески. Уличные торговцы продают трепангов.
Третий день нового года
Городские старейшины идут в управу за
фумиэ.
Испытание
фумиэ
начинается на четвертый день Нового года. В этот день старейшины и помощники квартальных старост из кварталов Эдо, Имадзакура, Фунацу и Фукуро, получив в управе
фумиэ,
обходят дома, заставляя жителей Нагасаки наступать на Святой образ. Улицы перед каждой дверью чисто выметены, и люди покорно ждут начала церемонии. Наконец издалека доносится протяжный крик: «Пожа-а-ловали-и-и!» – и главы семей с домочадцами выстраиваются в ожидании у парадного входа.
Фумиэ
восемь сунов
[54]
[Японская мера длины, равная 3,03 см.]
в длину и шесть сунов в ширину; на дощечке укреплено изображение Приснодевы с Младенцем. Сначала на
фумиэ
должен наступить отец семейства, потом жена, дети и прочие домочадцы. Даже младенцы на руках у матерей должны совершить обряд
фумиэ.
Больным тоже надлежит коснуться ногой Священного образа в присутствии чиновника.
В этот день его неожиданно вызвали в управу. Переводчик прибыл за ним с паланкином. Ветра не было, но небо хмурилось, и холод пробирал до костей. Дорога, спускавшаяся к подножию холма, была непривычно пустынной – видимо, все попрятались по домам в ожидании
фумиэ.
В управе его встретил чиновник в парадном одеянии.
– Господин губернатор изволит ждать, – сказал он.
В приемной подле жаровни сидел, выпрямив спину, правитель Тикуго. Заслышав шаги, он обернулся. Несмотря на приветливую улыбку, выражение глаз было неприязненным.
– Примите мои поздравления по случаю Нового года, – проговорил он.
Это была их первая встреча после отступничества Родригеса. Но Родригес не чувствовал себя посрамленным: ведь он сражался не против японцев в лице правителя Тикуго. Он наконец осознал, что боролся с самим собой. Но этого правителю Тикуго никогда не понять.
– Давно мы с вами не виделись… – Протянув руки к жаровне, правитель Тикуго задумчиво покачал головой. – Надеюсь, вы освоились в Нагасаки?.. Нет ли каких-либо трудностей? Если нужно, обращайтесь прямо ко мне, в управу…
Было заметно, что губернатор намеренно избегает вопроса об отречении. «Что это – тактичность? – подумал Родригес. – Или сознание уверенности в победе?» Родригес взглянул украдкой на собеседника, но лицо старца оставалось непроницаемым.
– Через месяц вы отправитесь в Эдо. Там для вас уже приготовили дом, падре. На улице Кобинато. Я тоже когда-то живал там.
Правитель Тикуго назвал его «падре». Зачем? Это слово полоснуло Родригеса острой болью.
– И еще… Поскольку вам теперь жить в Японии до конца ваших дней, будет удобней, если вы примете японское имя. По счастливой случайности совсем недавно скончался некий Окада Санэмон. По прибытии в Эдо вы можете взять себе его имя.
Правитель произнес эту тираду без остановки, грея над жаровней руки.
– У покойного была жена, – добавил он. – Падре будет нелегко одному – так что вместе с именем можете взять ее.
Священник слушал, не поднимая глаз. Ему вдруг представился обрывистый склон, по которому он катился все ниже и ниже – в пропасть. Возмущаться и отвергать – это было уже невозможно. Да, имя принять придется, но жену… Нет, никогда.
– Итак?
– Хорошо.
Родригес пожал плечами. Его затопило чувство покорной усталости и безысходной тоски.
«Господи! – подумал он. – Ты познал все унижения. И если Ты один в целом свете понимаешь меня сейчас, это счастье. И пусть другие думают, что хотят, – мне уже все равно».
– Я говорил: учение Христово не может укорениться в Японии. – Родригес припомнил свой разговор с Феррейрой в храме Сайсёдзи. Тот сказал ему те же слова. – Падре… – Иноуэ не отрываясь смотрел на угли в жаровне. – Вас победил не я. Вас победила сама Япония. Это – трясина.
Священник покачал головой.
– Нет. Я боролся с собой. Я сражался с верой в своей душе. – Голос у него сорвался.
– Вот как? – Ироническая улыбка мелькнула на лице Иноуэ. – Я слышал, будто вы говорили Феррейре, что сам Господь повелел вам попрать Его образ – вот почему вы сделали это. Вам не кажется, что такие уловки не подобают истинному христианину?
– Думайте как хотите.
Священник сложил руки на коленях.
– Вы можете обманывать кого угодно, только не меня, – ледяным тоном сказал Иноуэ. – Мне доводилось беседовать с христианскими падре о различиях между буддийским и христианским милосердием. Милосердие Будды – в спасении смертных, уповающих на него в своей безграничной греховной слабости. Христианское милосердие совершенно иного рода: как объяснили мне эти падре, для того чтобы спастись, недостаточно уповать на Всевышнего. В христианстве для спасения души нужна крепость веры и истовое служение Богу. Именно в этом ваше учение и претерпело необратимые изменения на японской почве.
«Что вы понимаете в христианстве? Это…» – едва не сорвалось у Родригеса, но слова застряли в горле. Все равно здесь его никто не поймет – ни Иноуэ, ни переводчик. Прикрыв глаза, он молча слушал разглагольствования губернатора.
– Возможно, вам неизвестно, что на островах Гото и Икицуки еще немало крестьян исповедуют христианство. Но мы не станем наказывать их.
– Почему? – спросил переводчик.
– Потому что корни уже подрублены. Вот если бы к нам приехали новые миссионеры – такие, как падре, – засмеялся Иноуэ, – то, пожалуй, пришлось бы возобновить гонения. Однако опасности больше не существует. А если подрублены корни, дерево непременно зачахнет. Сама жизнь подтверждает это: Бог, которому поклоняются крестьяне на островах Гото и Икицуки, совсем не похож на вашего Бога. В нем нет ни капли от Иисуса.