Страница 56 из 58
Священник поднял глаза. Правитель холодно улыбнулся.
– Христианство, которое вы принесли нам, перестало быть христианством; оно – совершенно иная религия. – Правитель вздохнул. – Что поделаешь… Такова Япония, падре.
Иноуэ казался искренним: в его голосе звучало неподдельное сочувствие. Он кивнул Родригесу и удалился вместе с переводчиком.
Небо было по-прежнему серым и хмурым, холод пробирал до костей. Трясясь в паланкине, священник рассеянно смотрел на свинцовое, унылое, как и серое небо, бескрайнее море. Вскоре его отвезут в Эдо. Правитель сказал, что ему приготовили дом. По всей вероятности, это будет просто тюрьма. Тюрьма, в которой он проживет остаток жизни. Родригесу доводилось слышать о таких тюрьмах для христиан.
Никогда уже он не пересечет это свинцовое море и не вернется на родину. Прежде он думал, что быть миссионером – значит сродниться с народом этой страны. Он жаждал попасть в Японию и жить одной жизнью с японскими христианами. Что ж, мечта его стала явью. Он обрел японское имя, он стал японцем…
Окада Санэмон! Родригес усмехнулся. Да, судьба даровала ему все, о чем он так пылко мечтал, – но с какой издевкой! В придачу жену – ему, давшему обет целомудрия! «Господи! Я не ропщу. Я лишь смеюсь над превратностями судьбы. Я верую в Тебя не так, как прежде, но верую – и люблю…»
До захода солнца он простоял у окна, наблюдая за ребятишками. Те тащили воздушного змея на вершину холма, но ветра не было, и змей бессильно упал на землю.
К вечеру прояснилось, и бледные лучи солнца пробились сквозь разрывы в облаках. Ребятишкам наскучило забавляться со змеем, и они, размахивая бамбуковыми палочками с привязанными к ним сосновыми ветками
[55]
[В Японии существует традиция украшать на Новый год вход в дом сосновыми ветками и бамбуком.]
, с песенкой стучались в двери:
Стукнем палкою крота,
чтобы он не делал зла,
стук-стук! Счастье в дом!
Раз, два, три, четыре –
счастье в дом!..
Он попытался подпевать, но у него ничего не вышло. На сердце стало еще тяжелей.
Убьем крота… Этот глупый зверек, живущий в вечной тьме, похож на него самого…
Из дома напротив высунулась старуха и выбранила сорванцов. Она дважды в день приносила Родригесу еду.
Наступил вечер, подул ветерок. Он прислушался: заунывный вой ветра напомнил ему о темнице, о шелесте листвы в рощице за тюрьмой.
– Падре, падре… – послышался вдруг знакомый голос.
Священник поднял глаза на дверь.
– Падре, это я, Китидзиро…
– Я больше не падре. – Родригес стиснул руки. – Уходи, немедленно уходи. Если увидят, тебе несдобровать.
– Я хочу исповедоваться. Выслушайте меня!
– Одумайся!.. – Родригес понурился. – Я более не священник. Я – отступник.
– В Нагасаки вас называют «отступник Павел». Все только так и зовут…
Священник рассмеялся. Китидзиро не было нужды докладывать ему об этом. Он уже знал – знал, что Феррейру прозвали «отступник Петр», а его самого – «отступник Павел». Мальчишки часто горланили эту дразнилку под дверью.
– Выслушайте меня. Если отступник Павел может выслушать исповедь, стало быть, он может и отпустить мне грехи?
«Не человеки вершат высший суд, – подумал священник. – Только Господь знает все наши слабости».
– Падре, я предал вас. Я наступил на Святой образ, – со слезами в голосе проговорил Китидзиро. – В мире есть сильные и есть слабые. Сильные могут выдержать муки и попадают в рай. Но как же быть тем, кто рожден в этот мир слабым? Как же быть, когда тебя мучают и говорят: наступи, наступи…
«И я наступил, – подумал Родригес. – Я наступил на самое светлое, самое дорогое. Даже сейчас не могу забыть Его очи, полные боли и сострадания. «Наступи, говорили они. Тебе больно. Тебе сейчас больно – так же, как всем, кто наступал до тебя. И мне достаточно этого. Я с тобой – в твоей муке, в твоих страданиях. Для этого Я и пришел к вам…»
«Боже, как я негодовал, слыша Твое молчание!»
«Я не молчал. Я страдал рядом с тобой».
«Но Ты же прогнал Иуду: «Что делаешь, делай скорее!» Что сталось с Иудой?»
«Я вовсе не гнал его. Я лишь велел сделать то, что он хотел сделать, – так же, как я велел тебе наступить на Святое распятие. Ведь он очень страдал».
…Родригес поставил липкую от грязи и крови ногу на Святой образ. Босая ступня накрыла лицо Того, кого он любил больше жизни, – и Родригес никогда бы не смог объяснить облегчения и невыразимого счастья, что испытал в ту минуту…
– Нет сильных, как нет и слабых. Кто может сказать, что слабый страдает меньше, чем сильный? И раз в Японии некому выслушать твою исповедь, это сделаю я, – торжественно проговорил священник. – Помолись, сын мой!.. Ступай с миром.
Китидзиро с приглушенным рыданием скрылся за дверью. Родригес исполнил то, что может свершить только священник. Несомненно, священнослужители сочли бы его святотатцем. Но, предав их, он не предавал Господа. Он любил Его теперь новой, иной любовью, и, чтоб возлюбить так, он должен был вынести то, через что он прошел.
«Я последний христианский священник в этой стране. Господь не молчал. За него говорила вся моя жизнь…»