Страница 49 из 73
Конечно, Каплан слегка преувеличивал, в главный базарный день в Касимове рынок был обилен, товар предлагался разнообразный, сама территория базара была ненамного меньше знаменитого Привоза. Конечно, рыбный ряд несколько отличался по предлагаемому ассортименту и выглядел намного скоромнее, все же Касимов хоть и на реке стоит, но не морской город. Хотя современника и касимовские рыбные ряды уж точно поразили бы. Однако ностальгия есть ностальгия. Там в Одессе осталась душа бедного еврея. Милые воспоминания были прерваны появлением Кокунина.
– Добренького утречка, – произнес он, переступая порог кабинета.
– Заходите, Кокунин, – приказал следователь. – Ждем вас, обязывались быть к одиннадцати утра, а скоро будет уж полдвенадцатого.
– Извиняйте, господин следователь, чуток задержался. Вы уж не серчайте на меня.
– Мне то что. Мое время казенное, все равно я по долгу службы обязан находиться в этом кабинете. А вот у господина Каплан дело стоит, его клиенты ждут, он убытки несет, а вы где-то ходите.
Кокунин сверкнул глазами в сторону еврея. Взгляд был достаточно красноречивым, он ясно показывал, что вот он, честный, ну почти честный молодой человек, должен терять время из-за этого иноверца, что тот вполне может и должен подождать его, не развалиться. Однако вслух это не произнес, лучше не злить этого следователя.
– Вы деньги принесли? – перешел к делу Железманов.
– Да, ваше благородие, принес.
– Все сумму?
– Да, вот господин Каплан может получить, – обвиняемый выложил на стол денежные купюры.
Следователь пересчитал их, убедился, что принесенная сумма полностью компенсирует потерпевшему нанесенный ущерб. У портного исчезло с лица мечтательное выражение, которое пришло к нему, когда он говорил «за Привоз», на его лице мелькнула удовлетворенная улыбка.
– Да, здесь вся сумма, господин следователь, – кивнул он головой.
– Вы теперь готовы закончить дело примирением сторон?
– Этот молодой человек мне сильно сделал нервы, господин следователь, к тому же, пока я сижу здесь, я не обслуживаю клиентов. Я имею за счастье сидеть здесь и ждать, когда мне принесут деньги, вместо того чтобы делать гешефт.
– Господин Каплан, что вы имеете в виду? – недоуменно спросил Петр Андреевич. – Вы отказываетесь прощать вашего обидчика, хотя ранее были на это согласны?
– Таки я сейчас не против, но право, этот молодой человек сильно сделал мне нервы. Моя Цилечка так переживала.
– Так, что тебе еще надо, морда ты жидовская? Я тебе все деньги вернул! Господин следователь, приструните вы этого вымогателя! – взревел Кокунин. Его физиономия выражала искреннее недоумение.
– Господин Кокунин, опять призываю вас к порядку, нельзя никого оскорблять. Между прочим, прощать вас были не обязаны. Я объяснял вам это. В любом случае возмущение нанесенного ущерба послужит смягчающим обстоятельством, – следователь опять был вынужден наводить порядок.
– Я же принес все деньги! – продолжал возмущаться мошенник. – Что еще надо!
– Вы мне просто начинаете нравиться! – воскликнул потерпевший. – Он всю дорогу держит меня за идиота, обманывал и теперь хочет сделать ноги за здрасьте. Спрашивается вопрос, должен ли я получить какую-нибудь компенсацию за причиненные мне страдания?
– То есть вы желаете кроме денег, которые у вас забрал обвиняемый, получить еще компенсацию за причиненные страдания? – уточнил у портного Петр Андреевич.
– Да, желаю, – кивнул головой Каплан.
– На какую сумму вы согласны? Двадцать рублей вас устроит? – следователь был готов услышать требование выплатить более крупную сумму, но неожиданно Каплан согласился:
– Согласен, но прямо сейчас.
Кокунин возражать не стал, двадцать рублей не та сумма, чтобы из-за нее жертвовать перспективой благополучного исхода дела, он полез в карман за деньгами. Железманов сел писать официальные бумаги о примирении сторон, дал подписать потерпевшему и бывшему обвиняемому.
– Уголовное дело в отношении вас по эпизодам, связанных с обманом господина Каплана, прекращается, а вот с вашими делами с Михайловым мы еще будем разбираться. Так что, мы еще раз с вами встретимся.
– Да не виноват я ни в чем, господин следователь, – воскликнул Кокунин, после подписания бумаг к нему вернулся самоуверенный вид. Он даже развалился на стуле, а шапку уже не мял судорожными движениями, а довольно покручивал в руке.
– Разберемся, сейчас можете идти, но я еще вас вызову, – отрезал следователь и обратился к Каплану: – Вот ваше дело благополучно разрешилось, убыток вам компенсирован, вы можете быть свободны, и удачи, здоровья вам.
Каплан закивал головой:
– Дай вам Господь кецык
24
здоровья и счастья, господин следователь.
Оба посетителя двинулись к выходу.
В этот момент дверь кабинета отворилась, и на пороге появилась фигура в рясе и с большим крестом на груди: рядовой полиции доставил отца Серафима. Каплан, который продолжал говорить слова благодарности, а потому выходил, повернувшись к двери спиной, натолкнулся на священника.
– Я извиняюсь, – пробормотал портной.
– Ты куда прешь? Не видишь, кто перед тобой? – начал кричать служитель культа. – Ты мне дорогу должен уступить, а не поперек меня идти.
– Я извиняюсь, – повторил еврей, спеша покинуть кабинет. Однако это у него не получилось. Отец Серафим схватил его за рукав и начал отчитывать:
– Разве так надо извиняться? Что ты там бурчишь себе под нос? Благочестие надо проявлять перед особой духовного звания! Особливо всем иноверцам, кто пользуется милостью царя православного и проживает на нашей земле!
Каплан весь скукожился, и вид его сделался жалким. Поэтому Петр Андреевич не мог не вступиться:
– Отец Серафим, прекратите сейчас же! Господин Каплан случайно с вами столкнулся, он извинился, и этого вполне достаточно, – и, сменив тон добавил, повернувшись к еврею:
– Господин Каплан, вы можете идти, до свидания!
Портной поспешил покинуть кабинет. А вот Кокунин повел себя несколько иначе. По его поведению было видно, что он очень боится нарушить субординацию, потому он сделал на всякий случай шаг вглубь кабинета в сторону от двери и поклонился.
– Вот это истинное почтение, – одобрительно закивал головой священнослужитель. – Благословляю тебя, сын мой!
Отец Серафим осенил Кокунина крестным знаменем. Тот смиренно молвил: