Страница 43 из 73
– Слушай, ты, кажется, совсем ничего не понимаешь. Твои религиозные взгляды мне безразличны. А вот по делу об ограблении почтовой кареты ты имеешь вполне реальную перспективу отправиться по Владимирке в Сибирь на долгие годы.
– Так за что же в Сибирь меня? Я ничего плохого не делал.
– Делал, не делал, а вот письма из разграбленной кареты у тебя в сундуке нашли.
– Так жинка моя нашла. Она баба-дура, какой с нее спрос.
– А вот, может, ты и врешь все. И не жинка твоя эти письма нашла, а ты их из кареты ограбленной взял, и почтового служащего ты из своего ружья убил.
– Да не убивал я никого.
– А я вот думаю, что убивал, конверты у тебя же нашли, а про жинку ты врешь, – Иван Васильевич говорил монотонным голосом, стараясь изобразить полное равнодушие к судьбе крестьянина. Сейчас он умышленно пытался напугать допрашиваемого и напугать сильно. Делал он это не из-за вредности, жестокости, а из-за профессионального расчета. Недалекий и слишком увлеченный теологическими вопросами крестьянин не понимал серьезности своего положения, а поэтому с ним было тяжело работать по расследуемому делу. Следователю нужно было выяснить у допрашиваемого целый ряд обстоятельств, которые должны были вывести на нужный след: от точной даты обнаружения разграбленной корреспонденции до подробностей жизни односельчан. А это было очень трудно сделать, потому что допрашиваемый все время отвлекался. Зазнаев надеялся, что, перепугавшись за собственную судьбу, Сергеев, наконец, прекратит попытки завербовать его в молоканство и начнет спасать себя, обстоятельно и искренне отвечая на вопросы следователя. Расчет оправдался, перелом наконец произошел:
– Да не грабил я! Чем тебе это доказать, барин?
– Не отвлекаться на посторонние темы и четко отвечать на мои вопросы, – несколько жестко ответил следователь.
– Я готов, господин следователь, спрашивайте.
– Вопрос первый, когда твоя жена нашла конверты?
– Я точно не помню, примерно десять дней назад.
– Вопрос второй, где ты был в следующие даты, – Зазнаев стал перечислять даты ограблений, имевших место быть в Касимовском уезде и в соседнем.
Крестьянин ответил, практически не задумываясь:
– Как где? Дома, где же мне еще быть?
– Точно дома? Может, ты забыл? Может, уезжал когда-то на день или два? Там в город? К знакомым или родным в другую деревню? Подумай как следует.
Сергеев морщит лоб, думает, но потом опять настаивает на своем:
– Нет, я точно помню, что никуда в эти дни не уезжал. Я вообще никуда из деревни уже почти больше месяца не выезжал.
– Кто может подтвердить, что в эти даты был дома?
– Так домашние мои: жинка, отец, сестра моя. А также братья мои по вере. Антона Жабина спросите, мы с ним каждый день почти общаемся.
– Так они скажут все, что хочешь, чтобы тебя выгородить. А с остальными своими односельцами ты общался? Кто-то еще может подтвердить, что ты никуда не уезжал? – следователь не очень доверял показаниям домашних подозреваемых.
– Да меня, почитай, все видели.
– Ты конкретно кого-то назвать можешь?
Допрашиваемый напрягает память и неожиданно выясняется, что его наиглавнейший враг сейчас выступает в качестве спасителя: в день ограбления в соседнем уезде в дом Сергеева приходил отец Серафим с очередными наставлениями. Это было алиби. Доехать до места грабежа в соседнем уезде он вряд ли бы успел.
– А мы ведь спросим об этом отца Серафима, обязательно спросим, уточним, насколько правду ты говоришь.
– Спрашивайте, я правду говорю.
Настало очередь задать еще один вопрос.
– Я с тобой хотел поговорить о том ружье, которое мы у тебя изъяли, давно оно у тебя? – спросил Иван Васильевич крестьянина.
– Два года четыре уже.
– На охоту часто ходишь?
– Бывает.
– А когда, ты говоришь, последний раз был?
– Так в конце лета на утку ходил.
– Много птиц подбил?
– Да пару селезней всего.
– А что так? Стреляешь не очень?
– Как когда.
Ружье, изъятое во время обыска, должно было выступить в роли улики или, наоборот, отметено как доказательство. Зазнаев посмотрел на Железманова. Петр Андреевич молча протянул протокол показаний продавца, который выступил в качестве эксперта.
Зазнаев внимательно прочитал написанное и отложил лист в сторону. Легкая тень разочарования мелькнула у него на лице.
– За ружьем надо лучше следить, тогда, может быть, стрелять будешь лучше. Вот эксперт пишет, что ружье плохо чистишь и смазано оно у тебя плохо, – только и мог он сказать задержанному. Еще одна улика рушилась. Но оставался еще один момент. Староста говорил, что этот новообращенный молоканин стал жить лучше, его жена недавно похвалялась обновкой. Это также надо было проверить.
– А как ты живешь? Не бедствуешь? – приступил к следующему этапу допроса следователь.
– Плохо живу, ваше благородие. Еле концы с концами свожу. Недоимки у меня. Вот недавно даже меня на сельском сходе выпороть хотели за недоимки.
– А мне староста ваш другое говорил, что ты лучше жить стал, что твоя жена недавно новым платком похвалялась. Красивый платок?
– Красивый, ивановского ситца, набивной, – вопрос был задан так, что трудно уклониться от ответа.
– Так откуда у тебя денежка завелась? То недоимки, чуть не выпороли за них, а жинке платки покупаешь?
– Так мне братья по вере помогли.
– Молокане, что ли?
– Они. Они деньги дали и корову обещали подарить.
– Мы и это проверим, а ты пока в камере посидишь, – завершил допрос Зазнаев и позвал рядового полиции.
– Да… Похоже мы опять на ложном пути. Почти никаких зацепок. Из ружья давно не стреляли, и даже вроде алиби есть на один эпизод.
– А может, он врет внаглую: нет у него алиби, как и не было помощи братьев-молокан, а ружьем пользовался другой преступник, – предположил Железманов.
– В принципе, может. Надо будет вызвать этого отца Серафима, и с молоканами поговорить. Конечно, мы пока этого Сергеева отпускать не будем. С ним еще можно о многом поговорить, о его односельцах например, – кивнул головой Иван Васильевич.
Опять рабочий день заканчивался, собрались идти домой. Однако тут неожиданно судьба отсыпала небольшую компенсацию за сегодняшнее разочарование: на пороге кабинета возник Федор Кокунин.